КОШМАРЫ И ГЕЙЗЕНСТАКИ
Фредрик Браун

2025

Оглавление
Гад / Nasty, 1959 (пер. А. Вий)
Снежная баба / Abominable, 1960 (пер. А. Вий)
Отдача / Rebound, 1960 (пер. А. Вий)
Цветные кошмары / Colorful Nightmares, 1961 (пер. А Вий)
Кошмар в серых тонах
Кошмар в зелёных тонах
Кошмар в белых тонах
Кошмар в голубых тонах
Кошмар в жёлтых тонах
Кошмар в красных тонах
Недоразумение / Unfortunately, 1958 (пер. А. Вий)
Бабулин день рождения / Granny’s Birthday, 1960 (пер. А. Вий, Л. Козлова)
Котокрад / Cat Burglar, 1961 (пер. А. Вий)
Дом / The House, 1960 (пер. А. Вий)
Второй шанс / Second Chance, 1961 (пер. А. Вий)
Великие утраченные открытия / Great Lost Discoveries (пер. А. Вий)
Невидимость
Неуязвимость
Бессмертие
Убойное письмо / The Letter, 1955 (пер. А. Вий, Л. Козлова)
Отпустительная молитва / Resessional, 1965 (пер. А. Вий)
Хобби / Hobbyist, 1961 (пер. А. Вий)
Кольцо Ганса Карвеля / The Ring of Hans Carvel, 1961 (пер. А. Вий)
Флот возмездия / The Vengeance Fleet, 1950 (пер. А. Вий)
Трюк с веревкой / Rope Trick, 1959 (пер. А. Вий)
Роковая ошибка / Fatal Error, 1955 (пер. А. Вий)
Краткое счастье Юстаса Вивера / The Short Happy Lives of Eustace Weaver, 1961 (пер. А. Вий)
I
II
III
Экспедиция / Expedition, 1957 (пер. А. Вий)
Светлая борода / Bright Beard, 1961 (пер. А. Вий)
Молодая поросль / Jaycee, 1955 (пер. А. Вий)
Первый контакт / Contact, 1960 (пер. А. Вий)
Звездный забег / Horse Race, 1961 (пер. А. Вий)
Смерть в горах / Death on the Mountain, 1961 (пер. А. Вий)
Медвежья услуга / Bear Possibility, 1960 (пер. А. Вий)
Ещё не вечер / Not Yet The End, 1941 (пер. А. Вий)
Три совенка / Three Little Owls, 1961 (пер. А. Вий)
 Круговорот / Runaround, 1942 (пер. И. Иванова) 
Как стать убийцей 10 простых шагов / Ten Tickets to Hades, 1945 (пер. А. Вий, Л. Козлова)
Грядущее прошлое / Dark Interlude, 1951 (пер. М. Коркин)
Крошка Агнес / The Little Lamb, 1953 (пер. А. Вий, Л. Козлова)
Я, Блинчик и марсиане / Me and Flapjack and the Martians, 1952 (пер. Б. Жужунава)
Шутка / The Joke, 1948 (пер. Б. Жужунава)
Карикатурист / Cartoonist, 1951 (пер. К. Валери)
Семейка Гейзенстаков / The Geezenstacks, 1943 (пер. И. Иванов)
Кошмар со временем / Nightmare in Time, 1961 (пер. Б. Сидюк)

Гад
Nasty, 1959
Пер. А. Вий

Вальтер Борегар блудил напропалую почти полвека. И вот на шестьдесят пятом году над ним нависла угроза растерять способности, дававшие ему право причислять себя к когорте блудников. Угроза растерять? Да нет, он их растерял, будем честны. Уже года три Борегар бегал от доктора к доктору, от шарлатана к шарлатану, пробовал панацею за панацеей, но всё тщетно.
В итоге Борегар вспомнил о книгах по магии и некромантии, что имелись в его обширной библиотеке. Их он с увлечением собирал и почитывал, но никогда не воспринимал всерьёз. До последнего времени. Терять ему было нечего.
Искомое Борегар нашел в одном заплесневелом, дурно пахнущем, но очень редком издании. Следуя инструкциям, он начертал на полу пентаграмму, перерисовал из книги кабалистические знаки, зажёг свечи и прочёл заклятье.
Вспышка, дым, и вот появился демон. Не стану его описывать, но, уверяю, вам бы он не понравился.
— Кто ты? — спросил Борегар.
Он пытался говорить уверенно, но голос подрагивал.
Демон издал не то визг, не то свист — будто на контрабасе играли поперечной пилой.
— Только тебе все равно не произнести мое имя. На вашем бестолковом языке оно значит «гад». Так и зови меня: Гад. Небось, хочешь того же, что и все.
— То есть? — заинтересовался Борегар.
— Желание, разумеется. Что ж, ты его получишь. Но не три… эти россказни о трёх желаниях — не более чем суеверие. Я исполню всего одно. И тебе не понравится.
— Одного вполне достаточно. Не представляю, как мне может не понравиться.
— Увидишь. Ладно, знаю я, какое у тебя желание. И вот ответ на него.
Рука Гада, на мгновение пропав из вида, извлекла ниоткуда серебристые купальные плавки.
— Носи на здоровье. — Он протянул их Борегару.
— Что это?
— А на что похоже? Плавки. Но они не простые. Эта ткань из будущего, её изобретут лишь через пару тысячелетий. Она вечная. Такую не износишь, не порвёшь и не проткнёшь. Отличная штука. Но заклинание на них очень древнее. Поноси и сам выяснишь.
Демон исчез.
Торопливо скинув одежду, Вальтер Борегар натянул красивую серебристую обновку и тут же почувствовал себя замечательно. Жизненные соки так и бурлили. Будто снова стал молодым, совсем как в то время, когда только встал на путь разврата.
Он быстро накинул халат и сунул ноги в шлёпанцы.
Я упоминал, что Борегар был человек богатый? И что он жил в пентхаузе наверху самого шикарного отеля в Атлантик-Сити? Да, наш герой был человек богатый и жил в шикарном отеле.
Так вот, Борегар на личном лифте спустился вниз и прошел к роскошному гостиничному бассейну. По обыкновению, его окружали сногсшибательные красотки в бикини. Они выставляли свои прелести напоказ якобы для того, чтобы подзагореть, хотя на самом деле ловили на крючок богачей вроде Борегара.
Тот выбирать не торопился, но и не тянул.
Через два часа, всё ещё в волшебных чудо-плавках, он сидел на краю кровати и тоскливо вздыхал, глядя на красавицу-блондинку, которая без бикини крепко спала на простынях рядом.
Как он был прав, Гад. И как метко назван. Чудесные плавки, несношаемые, нервущиеся плавки великолепно делали своё дело, но стоило их снять или хотя бы приспустить…

Снежная баба
Abominable, 1960
Пер. А. Вий

Сэр Чонси Атертон помахал шерпам . Проводники-шерпы станут здесь лагерем, дальше он пойдёт один. Экспедиция сейчас в краю снежного человека, на несколько миль севернее Эвереста, в Гималаях. Время от времени богомерзких снежных людей видели на Эвересте и других тибетских и непальских горах, но гора Облимова, у подножия которой он оставляет местных, настолько кишит этими богомерзкими чудовищами, что даже шерпы не хотят на неё взбираться, хоть и согласились подождать возвращения, впрочем, не особо в него веря.
Только храбрец пошёл бы дальше, но сэр Чонси был храбрецом. А ещё – большим ценителем женской красоты. Собственно, поэтому он и приехал сюда, поэтому и шёл на опасное одиночное восхождение и ещё более опасную попытку спасти прекрасную Лолу Габральди. Ее держали в плену богомерзкие снежные люди, если, конечно, она еще была жива.
Сэр Чонси никогда не видел Лолу Габральди воочию. Более того, узнал о её существовании меньше месяца назад, посмотрев фильм, где она сыграла главную роль. После этого фильма внезапно заговорили, что она самая сказочно-прекрасная женщина в мире, самая сногсшибательная звезда, когда-либо порожденная итальянским кино. Сэру Чонси не верилось, что земля, пусть даже итальянская, способна произвести такую богиню. Сыграв лишь в одной картине, Лола Габральди затмила Бридит Бордо, Джину Лолобриджиду и даже Аниту Экберт и стала новым воплощением совершенства для ценителей женской красоты во всех уголках мира, а сэр Чонси прослыл бы одним из самых тонких её знатоков где угодно. Стоило ему увидеть Лолу Габральди на экране, как он понял, что-либо познакомится с ней во плоти, либо умрёт, пытаясь.
Но вот беда: к тому времени Лола Габральди исчезла. Чтобы отдохнуть после фильма, она поехала в Индию и там присоединилась к группе альпинистов, собравшихся покорить гору Облимова. Вернулись все, кроме Лолы. Один из спутников утверждал, что видел, как её, кричащую, похищает волосатое человекоподобное чудище под три метра ростом – богомерзкий снежный человек, но сам он был слишком далеко и не успел помочь. Товарищи долго искали Лолу, но в конце концов, сдавшись, вернулись к цивилизации. Все сходились во мнении, что шансов найти кинодиву живой нет.
Все, кроме сэра Чонси, который тут же вылетел из Англии в Индию.
И вот он пробивался к вершине, увязая в вековечных снегах. Вдобавок к альпинистскому снаряжению сэр Чонси нёс тяжёлую винтовку, из которой всего год назад стрелял по тиграм в Бенгалии. Раз уж пуля из неё убивала тигров, убьёт и снежного человека, решил он.
Когда он подобрался к нижней границе облаков, поднялась сильная метель. И вдруг метрами десятью выше — дальше сэр Чонси попросту не видел — среди снежных вихрей мелькнула чудовищная и не совсем человеческая фигура. Он вскинул винтовку на плечо и спустил курок. Фигура упала, свалившись в тысячефутовую бездну, на краю которой стояла.
Только сэр Чонси выстрелил, как сзади его обвили чьи-то руки. Толстые, волосатые. Пока одна безо всяких усилий его удерживала, вторая отобрала винтовку, переломила её, словно тростинку и выбросила.
— Не дёргайся, и тебе не причинят вреда, — предупредил голос в вышине.
Сэр Чонси был храбрецом, но, несмотря на успокоительные слова, только пискнул в ответ. Существо за спиной так крепко прижимало его к себе, что повернуть голову и посмотреть ему в лицо не было никакой возможности. 
— Давай объясню, — сзади и сверху продолжал голос. — Мы, богомерзкие снежные люди, как вы нас называете, тоже принадлежим к роду человеческому, просто мутировали. Много веков назад мы были обычным племенем вроде шерпов, но как-то случайно открыли один рецепт. Принимали свое зелье, менялись телесно, становились крупнее и волосатее, происходили и другие физиологические изменения. Теперь мы лучше приспособлены к неимоверному холоду и разреженному воздуху на высотах. Вот и смогли перебраться в эти горы, край, где никто не в состоянии выжить. Сюда разве что альпинисты заглядывают. Понимаешь? 
— Д-д-д-а, — выдавил сэр Чонси.
Перед ним забрезжила тень надежды. Разве будут вдаваться в объяснения с тем, кого собираются убить?
— Тогда слушай дальше. Нас мало, и наши ряды редеют, поэтому иногда мы кого-нибудь отлавливаем, как я сейчас тебя, альпинист. Человек получает наше зелье, подвергается изменениям, и вот он уже один из нас. Так и поддерживаем свою численность более или менее постоянной.
— Н-н-о, — пролепетал сэр Чонси, — значит, так произошло и с женщиной, которую я ищу? С Лолой Габральди? Она теперь... под три метра и волосатая, и...
— Уже нет. Ты её только что убил. Один из наших взял её в жёны. Мы не станем мстить, но теперь тебе придётся занять её место.
— Что значит, занять её место? Я же... мужчина!
— Хвала богу, да! — весело сказал голос сзади и сверху. — Повернув сэра Чонси к себе, существо крепко прижало его к огромному волосатому телу, и тот внезапно увидел прямо перед носом пару гороподобных волосатых грудей. — Хвала богу!.. я же богомерзкая снежная женщина!
Сэр Чонси лишился чувств, а новая подруга, закинув на плечо обмякшее тело, понесла его к себе домой легко, будто карликовую собачонку.

Отдача
Rebound (The Power), 1960
Пер. А. Вий

Сила пришла к Ларри Снеллу совершенно неожиданно, ниоткуда. Как и почему это случилось, он так и не узнал. Пришла и всё.
Вообще-то, ей следовало достаться более достойному человеку. Снелл же по мелочи подворовывал, если думал, что сойдёт с рук, а основной — какой-никакой — доход он получал, толкая подросткам марихуану и втюхивая билеты ежедневной подпольной лотереи. Толстоватый и неряшливый, Снелл из-за своих маленьких близко посаженных глаз выглядел почти столь же мерзким типом, каким был. За добродетель сошла бы разве что трусость. Она удерживала Снелла от вооружённого разбоя.
Тем вечером он стоял в телефонной кабинке одной забегаловки и спорил с букмекером на другом конце линии о виде ставки, сделанной по телефону днём: «на победителя» или «тройная».
— Чтоб ты сдох! — сдаваясь, в итоге проревел Снелл и с досады швырнул трубку на рычаг, после чего думать забыл о том разговоре.
Вспомнил он о нём только на следующий день, узнав, что букмекер действительно умер, причём с телефонной трубкой в руках и примерно в то время, когда они спорили.
Эта смерь дала Ларри Снеллу пищу для размышлений. Он вовсе не был неучем и знал, что такое порча. Более того, сыпал проклятиями и раньше, только без толку. Что-то изменилось? Стоило выяснить. И вот он тщательно продумывает список из двадцати людей, которых по той или иной причине ненавидит. Он звонит им по одному и не сразу — в течении недели — и желает каждому сдохнуть. Сдыхают все до единого.
Только к концу недели до Ларри Снелла дошло, что у него не просто дар насылать проклятия, а Сила с большой буквы. Болтал он как-то с одной роскошной особой, стриптизёршей из шикарного ночного клуба, которая зарабатывала раз в двадцать-сорок больше него, да и брякнул невзначай:
— Лапуля, приходи-ка ко мне в комнату после последнего номера, а?
Она и пришла, чем его крайне ошеломила, ведь он просто пошутил. Вокруг этой дамочки увивались богачи и красавцы-плейбои, а она выпрыгнула из трусов по первому слову Ларри Снелла.
Неужто и впрямь Сила? Утром он проверил снова, пока стриптизерша не ушла. Спросил, сколько у неё с собой денег, и велел всё отдать. Женщина подчинилась, сделав его богаче на несколько сотен.
И пошло-поехало. К концу следующей недели Снелл разбогател, одалживая у всех и вся, даже у шапочных знакомых, довольно близких к верхушке криминального мира и потому весьма состоятельных. Взяв деньги, Снелл приказывал позабыть о долге.
Снелл перебрался из своего клоповника в пентхауз на макушке самого роскошного отеля в городе. Апартаменты были холостяцкими, но нужно заметить, что если он и спал один, то исключительно с целью восстановления сил.
Красивая жизнь длилась неделю, две, и тут до него дошло, что он растрачивает Силу по пустякам. Право, почему бы не захватить власть — для начала в родной стране, а там и во всём мире, став самым могущественным диктатором на памяти человечества? Почему бы не иметь всё на свете, включая целый гарем, а не менять дамочек как перчатки? Почему бы не завести армию? Пускай держит народ в узде, не давая забыть, что малейшая прихоть правителя — непреложный закон. Раз уж его приказам повинуются по телефону, почему с радио и телевидением должно быть иначе?
Всего-то и надо заплатить — заплатить? да ну, просто потребовать — передачу по телерадиоканалам всего мира. Так его услышит каждый, в каждом уголке Земного шара. Ну, или почти каждый. Для захвата власти хватит поддержки большинства, а остальных он приструнит позже.
Но это будет аферой века, таких ещё никто не проворачивал. Спешить не стоит, надо всё хорошенько спланировать, исключить возможные ошибки.
Снелл решил провести несколько дней один, вдали от города и людей, чтобы всё продумать.
На зафрахтованном самолёте он прилетел в относительно безлюдную часть гор Катскилл и, обосновался в гостинице, которую захватил, попросту приказав остальным постояльцам съехать. Время там он посвятил долгим одиноким прогулкам, размышлениям и мечтам. Его излюбленным местом стал невысокий холм в долине, окружённой кольцом гор, с которого открывался потрясающий вид. На этом холме Снелл в основном и думал, всё больше и больше преисполняясь эйфорическим воодушевлением, так как уже понимал, что его затея, вероятно, — нет, обязательно! — выгорит.
Диктатор, ха! Да он коронуется на престол! Станет императором! Императором всего мира! А чё? Против человека с Силой не попрёшь. Эта Сила любого подчинит, даже самого...
— Сдохни! — крикнул он с вершины холма в приливе злого восторга, не заботясь о тех, кто может случайно услышать.
Назавтра его нашла пара подростков, мальчик и девочка, которые тут же поспешили принести в деревню весть о мертвеце, обнаруженном на вершине холма Эхо.

Цветные кошмары
I
Кошмар в серых тонах
Nightmare in Gray, 1961
Пер. А. Вий

Он проснулся, чувствуя себя прекрасно. Кожу пригревало яркое солнышко, пахло весной. Наверное, прикорнул на этой скамейке меньше получаса назад, подумал он, потому что тени от ласкового солнца падают почти под тем же углом; только собственная голова клонилась-клонилась к земле да и упала на грудь.
Парк радовал весенней, более нежной зеленью. День был великолепен, а сам он — молод и влюблён. Влюблен и опьянен этой любовью. Взаимной любовью. Только прошлой ночью, в субботу. он сделал Сюзанне предложение, и она его с большего приняла. То есть не сказала однозначно «да», а пригласила сегодня после полудня к себе, знакомить с семьёй. Сюзанна надеялась, он полюбит её родных, а те — его, совсем как она. Если это не знак согласия, то что же? Они влюбились друг в друга с первого взгляда, ну, почти — вот почему знакомство с её семьёй ему только предстоит.
Милая Сюзанна... как же ему нравятся ее мягкие каштановые волосы, симпатичный, чуть вздернутый носик, легкие, едва заметные веснушки и большие ласковые глаза.
Она — самое замечательное, что случалось с ним в жизни, да и, вообще, может случиться с человеком.
Итак, стояла вторая половина дня, то самое время, когда Сюзанна просила зайти. Он поднялся со скамейки и, с наслаждением зевнув, потянулся, чтобы размять занемевшие со сна мышцы. Затем прошёл несколько кварталов от парка, где убивал время, до дома, куда отвёз её накануне вечером — короткая прогулка под ярким весенним солнцем.
Он поднялся по лестнице и постучал в дверь. Ту отворила девушка. На мгновенье он принял ее за Сюзанну, но скоро понял: просто похожа. Вероятно, сестра. Сюзанна упоминала, что у неё есть сестра всего на год старше.
Поклонившись, он представился и спросил о Сюзанне. Девушка как-то странно на него посмотрела, а затем пригласила внутрь:
— Входите, пожалуйста. Сюзанны пока нет, но если вы подождёте в гостиной…
Он подождал в гостиной. Как странно с её стороны так вот уйти. Пусть и ненадолго.
Из коридора донёсся голос — голос девушки, впустившей его в дом, и, повинуясь вполне понятному любопытству, он подошёл к двери. Похоже, девушка разговаривала по телефону.
— Г—арри, пожалуйста, приходи домой сейчас же и захвати врача. Да, это дедушка... Нет, не очередной сердечный приступ. Такая же амнезия, как в прошлый раз. Он тогда думал, бабушка до сих пор… нет, вовсе не старческое слабоумие, Гарри. Просто амнезия, но на этот раз хуже. Пятидесяти лет как ни бывало... он даже не помнит, как женился на бабушке...
Внезапно постарев за пятьдесят секунд на пятьдесят лет, он прислонился к двери и немо зарыдал...

II
Кошмар в зелёных тонах
Nightmare in Green, 1961
Пер. А. Вий

Он проснулся, полностью помня решение — важное решение, которое принял накануне, ворочаясь в кровати без сна. Решение, которого он должен придерживаться, не позволяя себе слабину, если и впредь хочет считаться мужчиной, настоящим мужчиной. Надо твёрдо потребовать у жены развода, иначе, считай, пропало. В следующий раз смелости может и не хватить. К разрыву шло, теперь он это понимает. С самого начала брака, все шесть лет, эта поворотная точка, это охлаждение между ними были неизбежны.
Состоять в браке с женщиной, которая сильнее тебя, причем во всех смыслах, не просто невыносимо. От такой жизни все больше превращаешься в безвольного слабака, безнадёжного тихоню. Жена способна превзойти, да и превосходит по всем статьям. Спортсменка, запросто обыгрывает в гольф, теннис, да во что угодно! Лучше как наездница и как альпинистка, а за рулём показывает такой класс, что и не снилось. Дока чуть ли не во всём, она оставляет его в дураках за партией в бридж, шахматы и даже в покер, в который играет, как мужик. Но это ещё цветочки. Исподволь она захватила бразды управления в бизнесе, взяла на себя финансы и способна заработать, да и зарабатывает суммы, о которых он не смел и мечтать. Нет ничего, в чём его эго, какие бы крохи от него ни остались, не было бы ущемлено и принижено за годы брака.
А потом, потом появилась Лаура. Милая, очаровательная малышка Лаура, которая гостит у них дома на этой неделе и воплощает собой всё, чего не достаёт жене: хрупкая и утончённая, восхитительно беспомощная и милая. Он без ума от неё и знает, что в ней его спасение. Женившись на Лауре, он сможет вновь стать мужчиной, и станет! Лаура за него выйдет, как же иначе, ведь она его единственная надежда, у неё просто нет выбора. В этот раз он всё-таки должен выиграть, и плевать, что скажет или сделает жена.
Он принял душ и быстро оделся, с ужасом представляя предстоящую сцену с женой. Но вместе с тем жаждал покончить с неприятным делом, пока не покинула смелость. Он спустился по лестнице. Жена сидела одна за обеденным столом и, увидев его, вскинула взгляд:
— С добрым утром, дорогой. Лаура только что позавтракала и ушла прогуляться. Я её попросила, чтобы переговорить с тобой один на один.
Отлично, подумал он, садясь напротив. Жена заметила, что с ним происходит, и решила облегчить ему жизнь, сама подняв щекотливую тему.
— Понимаешь, Вильям, я хочу развестись. Знаю, тебя это потрясёт, но… мы с Лаурой любим друг друга и решили жить вместе.
III
Кошмар в белых тонах
Nightmare in White, 1961
Пер. А. Вий

Сон внезапно слетел. Как он вообще задремал, ведь не собирался же? Взгляд на циферблат наручных часов, ярко светящийся в кромешной темноте. Всего несколько минут одиннадцатого. Фух, просто чуть-чуть кимарнул. Вырубился на этом глупом диване меньше получаса назад. Если жена действительно собирается к нему, ещё слишком рано. Придётся подождать, пока его сестричка заснёт, и заснёт крепко, будь она неладна.
Такая нелепая ситуация. Они в браке всего три недели, едут домой после медового месяца, и впервые за это время ему приходится спать одному — а всё из-за нелепого требования его сестры Деборы по дороге заночевать у неё на квартире. Ещё четыре часа за рулём, и они приехали бы к себе, но Дебби все-таки настояла на своем. В конце концов ночь воздержания ещё никого не убила, к тому же он устал. Пожалуй, и впрямь куда лучше преодолеть последний участок пути со свежими силами.
Естественно, в квартире сестры всего одна спальня, и он заранее, ещё не приняв приглашения, знал, что не вытурит Дебби из дома ночевать в другом месте. Та предлагала свою кровать, но некоторые проявления гостеприимства не примешь даже от собственной любящей сестрички. Ладно, как только эта милая старая дева заснет, Бетти наверняка, ну, почти, присоединится к нему хотя бы ради пары мгновений нежности, чтобы пожелать доброй ночи по-настоящему, не под бдительным оком сестры. Опасения разбудить Дебби едва ли позволят больше.
Нет, Бетти точно придёт, хотя бы для ласкового поцелуя на сон грядущий, если уж не отваживается на большее, — вот почему он решил не засыпать сразу, а выждать по меньшей мере час.
Она обязательно придёт... да, дверь тихо отворяется в тишине и тихо закрывается снова, слышен только слабый щелчок замка... шелест ночной сорочки, а может, неглиже, и вот к нему под одеялом прижимается её тело. Весь разговор — его «дорогая» и её тихое «шшш». Но разве нужны какие-то разговоры?
Вовсе нет, вовсе нет, разве что в такие долгие, и вместе с тем быстротечные мгновения, после которых дверь отворяется снова, и за ней, в прямоугольнике ослепительно-белого цвета, пламенеет внушающий ужас силуэт жены. Она застывает на пороге и начинает кричать.
IV
Кошмар в голубых тонах
Nightmare in Blue, 1961
Пер. А. Вий

Когда он проснулся, стояло очень яркое, невиданно голубое утро. Небо за окном у кровати поражало почти неправдоподобной синевой. Не желая терять ни минуты отпуска, Джордж сбросил остатки дрёмы и поспешно выскользнул из-под одеяла, но оделся тихо, чтобы не будить жену. Вчера они приехали в этот домик, предоставленный другом, уже к ночи, и Вилма с дороги была очень усталой. Пусть поспит, пока спится.
Он донёс тапочки до гостиной и там обулся.
Из меньшей спальни, зевая, выглянул взъерошенный малыш Томми, их пятилетний сынишка.
— Завтракать хочешь? — спросил Джордж.
Томми кивнул.
— Ну, тогда одевайся и приходи ко мне. Я буду на кухне.
Джордж не сразу принялся за готовку, а вышел наружу и постоял, осматриваясь. Приехали они затемно, местность знали только с чужих слов. Девственные леса оказались ещё красивее, чем он думал. Дом ближайших соседей, по рассказам, стоял в миле отсюда, на другом берегу довольно большого озера. Его скрывали густые деревья, но от кухонной двери вилась тропинка, и прошагать нужно было немногим больше четверти мили. Друг говорил, там хорошо купаться и хорошо рыбачить. Купание Джорджа не интересовало. Он не боялся воды, но и не сказать, чтоб любил, к тому же так и не научился плавать. Однако жена была хорошей пловчихой, как и Томми; она называла его "настоящий маленький выдр".
Томми присоединился к Джорджу на крыльце. В понимании мальчика одеться означало натянуть плавки, и это не заняло долго.
— Пап, а давай посмотрим озеро перед завтраком? Что скажешь?
— Уговорил.
Сам Джордж есть не хотел, к тому же понадеялся, что к их приходу Вилма уже встанет.
Красота озера потрясала: даже синее неба и гладкое, будто зеркало. Томми радостно нырнул, и Джордж наказал ему держаться мелководья, не заплывать далеко.
— Но, пап, я умею плавать. Я хорошо плаваю.
— Да, но мамы с нами нет, так что держись-ка ты рядом.
— Ну, пап, вода же тёплая.
Джордж увидел, как вдалеке плеснула рыба. Сразу после завтрака он наведается сюда с удочкой и глянет не удастся ли поймать обед.
По рассказам, если выбрать тропинку вдоль озера, через пару миль встретится место, где можно нанять лодку. Он наймёт одну на целую неделю и привяжет здесь.
Джордж устремил взгляд в даль, пытаясь разглядеть то место. 
— Папа, моя нога… — внезапно обжёг сердце холодом крик боли.
Развернувшись, Джордж увидел ярдах в двадцати, а то и больше, от берега голову Томми. Она то выныривала, то погружалась под воду. Вот Томми попробовал закричать снова, и на этот раз с его губ сорвалось только пугающее бульканье.
Наверное судорога, подумал Джон, вне себя от тревоги. Томми проплывал и не столько.
Он порывался броситься в воду, но затем сказал себе: бесполезно, только оба утонем, а если приведу Вилму, появится хотя бы шанс…
Джордж ринулся назад к домику. За сотню ярдов он во всё горло начал кричать «Вилма!» и, когда до кухонной двери оставалось всего ничего, та в пижаме вышла на крыльцо. А потом следом за ним бросилась к озеру, поравнялась и обогнала, поскольку он уже выбился из сил. Джордж отставал от неё ярдов на пятьдесят к тому времени, как она вбежала в озеро и, с силой рассекая воду, поплыла к месту, где мгновение назад из-под воды выглянула голова мальчика, 
Вилма за пару гребков добралась до Томми, подхватила его и тут, когда она опустила ноги, чтобы вернуться вброд, Джордж, заледенев от ужаса — ужаса, отражённого в голубых глазах жены — внезапно увидел, что она стоит на дне, держа их мёртвого сына, и воды ей всего по колено. 
V
Кошмар в жёлтых тонах
Nightmare in Yellow, 1961
Пер. А. Вий

Он проснулся по звонку будильника, но, прихлопнув его, какое-то время лежал в постели, в последний раз пробегая по плану на сегодня: днём хищение, вечером убийство. Каждый шаг продуман до мелочей, но это последняя проверка. В восемь сорок шесть он станет свободным, свободным во всех смыслах. Момент выбран не просто так. Сорок лет назад как раз в это время дня, а точнее, вечера, он появился на свет. У матери был пунктик на астрологии, вот почему миг рождения с такой точностью отпечатался в его памяти. Сам он не суеверен, но показалось забавным начать новую жизнь в сорок лет минута в минуту.
В любом случае время убегает, оставляя его на бобах. Как юрист по сделкам с имуществом, он пропустил много денег через свои руки, кое-что к ним даже прилипло. Год назад он «взял в долг» пять тысяч и вложил в, казалось бы, верное дельце, но вместо того, чтобы удвоить-утроить, потерял. Тогда он «взял в долг» больше и снова спустил на свои авантюры, пытаясь как-то отбить первую потерю. Теперь он на тридцать с лишком ушел в минуса, и недостачу не скрыть дольше пары месяцев, а надежды за это время возместить потерянное, никакой. Вот он и собрал всю наличность, до какой сумел дотянуться, не вызвав подозрений. Осторожно распродал активы, и сегодня вечером у него на руках будет свыше ста тысяч долларов — достаточно, чтобы хватило на всю оставшуюся жизнь.
Его никогда не поймают. Он распланировал каждую деталь своего пути, своего убежища, своей новой личности, так что здесь осечки быть не должно. Он работал над этим месяцами.
Решение убить жену, можно сказать, запоздалая мысль. Мотив прост: ненависть. Правда, идея пришла в голову лишь после того, как он сказал себе, что никогда не пойдёт в тюрьму, убьёт себя в случае поимки. Ну а поскольку всё равно смерть, он ничего не теряет, бросая не живую жену, а мертвую.
Смех, да и только, как она подгадала, когда вчера (на сутки раньше), преподнесла в подарок на день рождения новенький чемодан. Ещё уговорила отметить праздник, встретившись в семь для ужина. Знала бы она чем это закончится! Он собирается отвезти её домой до восьми сорока шести и воплотить своё представление о правильном порядке вещей, в тот самый момент сделав себя вдовцом. К тому же от смерти жены есть и практическая выгода. Оставь в живых, но во сне, — сообразит, что случилось, и вызовет полицию, когда утром не обнаружит мужа. А ее мёртвое тело найдут не сразу, дня через три, наверное, что куда лучший старт.
День в конторе прошёл гладко, и к тому времени, как он приехал на встречу с женой, всё было наготове. Но за напитками и обедом благоверная тянула резину, и он начал тревожиться, что не успеет доставить её домой к восьми сорока шести. Глупо, конечно, но для него стало важно, чтобы миг свободы наступил тогда, не минутой раньше и не минутой позже. Взгляд то и дело обращался к часам на руке.
Он бы на полминуты не уложился во время, если бы стал ждать, когда зайдёт в дом. Темнота на крыльце обещала скрыть преступление не хуже той, что внутри. Пока жена стояла у двери, предоставив ему возиться с ключами, он как следует замахнулся дубинкой, подхватил тело, чтобы не упало, и кое-как удерживая его одной рукой, открыл дверь и закрыл с обратной стороны.
Затем щелчок выключателем, комнату заливает жёлтый свет и гости, ещё не разглядев, что у него на руках труп жены, хором кричат:
— Сюрприз!
VI
Кошмар в красных тонах
Nightmare in Red, 1961
Пер. А. Вий

Он проснулся, не понимая, что его разбудило, но уже через мгновение кровать вздрогнула от второго подземного толчка, и на комоде задребезжала всякая мелочёвка. Он лежал, ожидая, третьей волны, но её не последовало.
Вскоре он понял, что сна ни в одном глазу и задремать вряд ли получится. На подсвеченном циферблате ручных часов было всего три, середина ночи. Он встал с кровати и в пижаме прошёл к открытому окну. В лицо повеяло прохладным ветерком. На черном бархате неба вспыхивали и гасли огоньки, доносились обычные звуки ночи. Где-то звонили колокола. Но откуда взяться колоколам в такой час? Оповещают о катастрофе? Неужто слабые здесь толчки где-то рядом вызвали сильные разрушения? Или скоро тряхнёт по-настоящему и колокола — это предупреждение, знак выйти из домов наружу, чтобы выжить?
Внезапно, хоть и не из страха, а повинуясь странному порыву, анализировать который не было никакого желания, он захотел оказаться на улице. Бежать, бежать отсюда без оглядки.
И он побежал. Через коридор, за дверь, беззвучно перебирая босыми ногами по длинной прямой тропе, которая вела к воротам. Теперь за ворота, что захлопнулись за спиной, и в поле… Поле? Откуда здесь, прямо за воротами, поле? Тем более такое, всё в толстых столбах, похожих на телефонные, только почему-то обрубленных на высоте человеческого роста? Но прежде чем он собрался с мыслями, подумал вновь и вспомнил, кто он, где он, и что здесь забыл, последовал новый толчок, на этот раз более мощный. Он даже споткнулся и на бегу врезался в один из загадочных столбов. Удар пришёлся по косой, плечо обожгло болью, а его самого развернуло так, что едва не упал. Что за странная сила гонит его вперёд? И куда?
И тут тряхнуло по-настоящему. Земля, задрожав, вздыбилась под ногами, а когда всё закончилось, он лежал навзничь, глядя в чудовищное небо, где внезапно засветилась... надпись. Громадные красные буквы складывались в слово «тилт», и пока он на него таращился, остальные огоньки погасли, колокольный звон смолк и наступил конец всему.

Недоразумение
Unfortunately, 1958
Пер. А. Вий

Обнаружив через мощную оптику четвёртую планету Арктура, Ральф НС-5 вздохнул с облегчением.
Отлично, она ровно там, где и должна находиться по расчётам бортового компьютера. Арктур IV — единственная обитаемая и пригодная для обитания планета своего солнца, а до следующей звёздной системы ого-го сколько световых лет.
Нужна еда. Запасы воды и топлива в норме, но рацион снабженцы с Плутона рассчитали неверно. Впрочем, местные, согласно космосправочнику, дружелюбны и дадут всё, что ни попроси.
Последнее в справочнике особо подчёркивалось. Дав автопилоту задание посадить корабль, Ральф НС-5 освежил в памяти короткий раздел об арктурианцах.
«Арктурианцы, хотя и не люди, очень доброжелательны, — прочёл он. — Совершившему посадку пилоту достаточно попросить, и ему бесплатно, охотно и без споров предоставят всё, что он пожелает. Однако без бумаги и ручки общение с местными невозможно, поскольку у них отсутствуют речевой аппарат и органы слуха. Тем не менее арктурианцы читают и хорошо пишут на английском».
У Ральфа НС-5 потекли слюнки. Он уже мысленно выбирал, какие блюда закажет первыми после двухдневной голодовки, которой предшествовали пять дней на скудном пайке: неделю назад выяснилось, что снабженцы по ошибке недоукомплектовали его корабль провиантом.
Мысли о вкусной, дивной еде одна за одной лезли в голову и копошились там.
Он посадил корабль. Подошли арктурианцы, около десятка. Они и в самом деле не были людьми — ярко-фиолетовые, шестирукие, под четыре метра ростом. Их вождь с поклоном вручил ему блокнот с ручкой.
Вдруг он точно понял, чего хочет и, стремительно записав пожелание, вернул блокнот. Арктурианцы пустили его по кругу.
Неожиданно Ральфа НС-5 схватили и, заломив ему руки, привязали к шесту. Затем местные натаскали к нему хвороста и подожгли.
Ральф НС-5 протестующе закричал, но аборигены и ухом не повели, — впрочем, ушей у них и не было. Он вопил от боли, а потом резко затих.
В космическом справочнике была написана чистая правда: арктурианцы довольно свободно читают и пишут на английском. Правда, составители забыли упомянуть, что местные жители понимают всё слишком буквально, иначе Ральф НС-5 в жизни не попросил бы поджарки.

Бабулин день рождения
Granny’s Birthday, 1960
Пер. А. Вий, Л. Козлова

Гальперины были очень дружной семьей. Уэйд Смит, один из двух приглашённых не-Гальпериных, сам одинокий как перст в поле, завидовал сплочённости ее членов, но огонь его зависти еле теплился, благодаря мягко сиявшему в руке бокалу.
Бабушка Гальпериных отмечала свою восьмидесятую годовщину. Каждый, кроме Смита и ещё одного приглашенного, либо был Гальпериным по рождению, либо носил эту фамилию. Бабушка вырастила троих сыновей и дочь. Все они присутствовали на дне рождения, к тому же сыновья пришли с жёнами. То есть, включая бабушку, уже восемь Гальпериных. Плюс, четверо внуков, один даже с супругой, — итого тринадцать. Тринадцать Гальпериных, насчитал Смит, если же прибавить его самого и ещё одного не-Гальперина по фамилии Кросс, то получится пятнадцать взрослых. Было ещё трое Гальпериных-правнуков, но их уже загнали в кровати — каждого в своё время, сообразно возрасту.
До чего же приятные люди, с теплотой подумал Смит. Правда теперь, когда дети спят и алкоголь течёт рекой, вечеринка стала, на его вкус, шумновата. Пьют все, даже бабушка, восседающая в своём троноподобном кресле, приговорила уже два бокала хереса и начала третий.
Такая милая и жизнерадостная старушка, но при этом, определённо, глава семьи. Правит ими железной рукой в пуховой рукавице, думал Смит. Пословицы от выпитого путались в голове.
Сам Смит пришёл сюда потому, что его пригласил Билл Гальперин, один из сыновей бабушки, чьим поверенным и другом он был. Второго чужака, то ли Джина, то ли Джена Кросса, привёл кто-то из третьего поколения Гальпериных.
Сейчас Кросс как раз общался на противоположном конце комнаты с Хэнком Гальпериным, внезапно разговор перешёл на повышенные тона. Смит понадеялся, что обойдется без неприятностей: жаль было портить столь славную вечеринку дракой или хотя бы ссорой. Но тут Хэнк врезал Кроссу кулаком в челюсть. Тот упал навзничь, с громким «хрясь!» ударившись головой о каменный угол камина. и больше не подавал признаков жизни. Хэнк подбежал к нему, встал на колени и, прикоснувшись к телу, побледнел.
— Мёртв, — вставая, объявил он севшим голосом. – Чёрт, я не хотел… просто он сказал…
С лица бабушки слетела улыбка.
— Генри, он первый начал. Я видела, — голос её звучал резко и сердито. — Мы все видели, верно?
На последней фразе она повернулась к Уэйду Смиту и хмуро посмотрела на выжившего чужака.
Смит смущённо поежился:
— Я... миссис Гальперин, я не видел начала.
— Всё вы прекрасно видели, — фыркнула она. — Мистер Смит, вы смотрели прямо на них.
Не успел Уэйд Смит ответить, как Хэнк Гальперин вмешался:
— Чёрт, бабуля, мне так жаль, но и это не решение. Проблема серьезная. Вспомните, я семь лет дрался на ринге в профессиональных матчах. А боксерские кулаки, даже если речь об экс-боксере, закон считает смертельным оружием. Тянет на убийство с отягчающими, даже если бы Кросс и впрямь ударил первым. Ну да не мне вам рассказывать, мистер Смит, вы же адвокат. Вдобавок, учитывая мои прежние нелады с законом, копы накажут меня по всей строгости.
— М-м-м, боюсь, вы правы, — озабоченно сказал Смит. — Но, может, лучше позвоним врачу или в полицию, или туда и туда?
— Минутку, Уэйд, — вклинился Билл Гальперин, его приятель. — Сначала утрясём всё между собой. Это была самооборона, согласен?
— Н-не знаю… Я не....
— Погодите! — недовольным тоном вклинилась бабушка. — Даже если самооборона, наш Генри всё равно влип. И неужто вы думаете, что мы можем доверять этому Смиту? Как он поведет себя перед судом?
— Но, бабуля, нам придется... — начал было Билл Гальперин.
— Не мели вздор, Уильям. Я видела, что произошло. Все мы видели. Кросс и Смит подрались и поубивали друг друга. Кросс убил Смита, затем упал в обморок от полученных тумаков и ударился головой. Дети мои, мы ведь не позволим, чтобы нашего Генри упекли за решётку? Только не Гальперина, только не одного из нас. Генри, отмутузь это тело немного, чтобы казалось, будто он дрался, а не просто свалился с одного удара. Что до остальных…
Все мужчины, кроме Генри, обступили Смита, а женщины, кроме бабушки, встали у них прямо за спиной — и круг замкнулся.
Последнее, что чётко видел Смит, — это бабушка, восседавшая в своём троноподобном кресле, её глаза-бусинки блестели от возбуждения и решимости. А последнее, что он слышал во внезапной тишине, которую больше не мог разорвать своим голосом, — это тихие смешки бабушки. Потом его сотряс первый удар.

Котокрад
Cat Burglar, 1961
Пер. А. Вий

У начальника мидлендской полиции было две таксы. Одну звали Маленькая напоминалочка, вторую Долгая память. Впрочем, сей факт никак не связан с котами и котокрадами. Нас заботит забота вышеупомянутого начальника полиции касательно на первый взгляд необъяснимой серии ограблений — волны преступности, в которой повинен один единственный человек.
За отрезок в несколько недель этот вор проник в девятнадцать домов и квартир. Он, по-видимому, тщательно планировал каждое дело, иначе никак не объяснить совпадений: в каждом ограбленном доме жила кошка.
Он крал только эту кошку. 
Порой на виду лежали деньги, порой драгоценности, но он не обращал на них никакого внимания. Вернувшись, жильцы обнаруживали взломанное окно или дверь, однако никаких потерь, кроме кошки, не было. 
Вот почему — раз уж мы пожелали втолковывать очевидное, а наше желание именно таково — газеты и общественность окрестили нашего героя «котокрадом».
Только на двадцатом — и первом провальном — ограблении его поймали. Полиция устроила ловушку с помощью прессы, в которой проскочило, что с кошачьей выставки в соседнем городе на днях вернулись хозяева сиамца-призёра, завоевавшей не только звание лучшего в породе, но и куда более почётный титул «лучшая кошка выставки».
Как только газеты выпустили заметку, сопровождаемую прелестным фото призера, полиция попросила хозяев нарочито заметно покинуть дом и устроила засаду.
Всего через два часа в дом вломился грабитель. Полиция поймала его на выходе, с сиамцем-чемпионом под мышкой.
В полицейском участке вора допросили. Начальник полиции и журналисты просто умирали от любопытства.
Каково же было их удивление, когда взломщик вполне логично и внятно объяснил, что его толкало на эти необычные и специфические ограбления. Разумеется, его не освободили, и он был осужден, но приговор оказался на удивление мягким, поскольку даже судья признал, что несмотря на незаконный способ добычи кошек, нашим вором двигала благородная цель. 
Этот человек был ученым-любителем, и кошки требовались ему для исследований в его области. Он приносил ворованных животных домой и милосердно отправлял в лучший мир. Затем кремировал в мини-крематории, построенном специально для этой цели.
Пепел он засыпал в колбы и экспериментировал с ним: измельчал до разных по крупности фракций, пробовал все новые способы обработки и, наконец, заливал горячей водой. Искал рецепт киски быстрой готовности.

Дом
The House, 1960
Пер. А. Вий

Помедлив на крыльце, он окинул последним долгим взглядом дорогу и зелёные деревья у обочины, жёлтые поля и холм вдалеке, и яркое солнце. Затем переступил порог, и дверь со щелчком захлопнулась.
Обернувшись, он увидел только голую стену. Ни ручки, ни замочной скважины, ни зазоров. Если дверь и была, то ее так искусно подогнали к резным панелям, что различить шов не представлялось возможным.
Впереди тянулся коридор, затканный паутиной. Толстый пыльный слой на полу прочерчивали два тоненьких, извилистых следа — возможно, их оставили две очень маленькие змейки либо две очень большие гусеницы. Следы были совсем слабыми, и он заметил их, только став у первой двери справа, по которой шла надпись староанглийскими буквами Semper Fidelis.
Дверь распахнулась в красную комнатушку размером с большой чулан. Единственный стул валялся на боку, сломанная ножка держалась только на щепке. На ближайшей стене виднелась одинокая картина в рамке — портрет Бенджамина Франклина. Она висела косо, и стекло на ней треснуло. Судя по отсутствию пыли на полу, в комнате недавно кто-то убрал. Посреди пола ярко блестел ятаган. Рукоять усеивали красные пятна, а режущую кромку запачкало что-то зелёное и склизкое. Во всём остальном комната была пуста.
Простояв там долгое время, он перешёл в комнату напротив. Обширная, она размерами напоминала небольшой зрительный зал, но из-за голых чёрных стен при первом впечатлении показалась меньше. Один за другим тянулись ряды театральных кресел, обтянутых фиолетовым плюшем, но сцена отсутствовала, и сами ряды начинались всего в нескольких дюймах от голой стены, на которую смотрели. Больше в комнате ничего не было, если не считать аккуратной стопки программок на ближайшем сиденье. Он поднял одну, и та оказалась пуста, только на задней обложке темнели два объявления: первое рекламировало зубные щётки, а второе — участки под застройку в микрорайоне «Саб роза». На листе в начале программки, виднелась надпись графитовым карандашом — слово, а может, имя, «Гарфинкл».
Он сунул программку в карман и, выйдя в коридор, двинулся по нему в поисках лестницы.
За одной дверью, по-любительски неумело, кто-то подбирал мелодию на чем-то вроде гавайской гитары. Он постучался, но в ответ получил торопливые шаги и сменившую их тишину. Заглянул внутрь и увидел только гниющий труп, который свисал с люстры. В нос ударил тошнотворный запах и, спешно захлопнув дверь, он направился к лестнице.
Лестница оказалась винтовой, узкой и без перил. Взбираясь, он льнул к стене. Нижние семь ступенек были кем-то вымыты, но дальше пыль опять прочерчивали два извилистых следа. За три ступени до верха они сливались в один и пропадали.
Войдя в первую дверь справа, он попал в просторную, богато обставленную спальню и, сразу направившись к резной кровати с балдахином, распахнул занавески. Кровать была старательно застелена, к расправленной подушке — приколот листок бумаги. На нём торопливым женским почерком значилось: «Денвер, 1909». На обратной стороне, уже другой рукой, кто-то аккуратно вывел алгебраическое уравнение.
Он тихо покинул комнату и замер, прислушиваясь к звуку из чёрного дверного проёма по тут сторону коридора.
Низкий мужской голос что-то бубнил на странном, незнакомом языке. Модуляции монотонно взлетали и падали, словно при буддийской мантре, но раз за разом повторялось слово «рагнарек». Чем-то оно было смутно знакомо, да и голос напоминал собственный, только звучал так. словно его заглушали многочисленные преграды.
Он простоял, склоняя голову, пока голос не угас в синей трепетной тишине, и сумерки не прокрались в коридор с незаметностью матерого вора.
Тогда он будто очнулся ото сна и пошёл по тихому теперь коридору к третьей, и последней, двери. На притолоке отливало золотом его имя, набранное крошечными печатными буковками. Возможно, сплав содержал помимо золота радий, так как надпись светилась в полутьме коридора.
Он в нерешительности постоял, взявшись за ручку, затем всё же вошёл и затворил дверь. Щёлкнул замок. Он понял, что путь назад отрезан, но не почувствовал страха.
Темнота, кромешная и осязаемая, отпрянула, стоило чиркнуть спичкой. Комната была как две капли воды похожа на восточную спальню, находившуюся в родительском доме неподалеку от Улмингтона — ту самую, в которой родился. Теперь он знал, где возьмёт свечи. Две лежали в ящике комода вместе с огарком третьей. Если расходовать по одной, хватит почти на десять часов. Он зажег и вставил первую в латунный канделябр на стене, и от каждого стула, от кровати и от маленькой колыбели, что ожидала рядом с ней новую жизнь, по стенам заплясали тени.
На столе, рядом с маминой корзинкой для шитья лежал номер «Харперс» за март 1887. Он поднял журнал и равнодушно пролистал страницы.
Наконец положив его на пол, он с нежностью подумал о жене, которая умерла много лет назад, и на губах задрожала слабая улыбка, вызванная воспоминаниями о десятках мелких событий, пережитых вместе за годы. Также он думал и о многом другом.
Лишь в девятом часу, когда последней свечи осталось всего на палец, и тьма из дальних углов начала подползать всё ближе, он с криками принялся ломиться в закрытую дверь, сдирая руки в кровь.

Второй шанс
Second Chance, 1961
Пер. А. Вий

Мы с Джефри пришли на трибуны Нью-Комиски Парка в Чикаго, чтобы посмотреть повторный матч Мировой серии, который состоялся девятого октября 1959 года. До начала игры оставались считанные мгновения.
В исходной встрече, произошедшей ровно пятьсот лет назад, «Лос-Анджелес Доджерс» одержали победу со счётом 9:3. В результате серия завершилась в шестом матче, и команда стала чемпионами. Конечно, на сей раз всё могло сложиться иначе, несмотря на то, что стартовые условия максимально приближались к оригинальным.
«Чикаго Уайт Сокс» вышли на поле в основном составе. Они передавали мяч друг другу и, наконец, доставили его Вину, своему питчеру, сделавшему пару подач для разогрева. Клусзьюски занимал позицию на первой базе, Фокс — на второй, Гудман — на третьей, а Апарисио — между последними двумя. Первым за «Доджерс» предстояло бить Гиллиаму, за ним — Нилу. Подрес выступал в роли питчера.
Конечно, под этими именами скрывались не настоящие игроки, а андроиды — искусственные люди, отличающиеся от роботов только тем, что созданы не из металла, а из гибких пластмасс, приводимых в движение мышцами, выращенными в лаборатории. Эти андроиды с максимальной точностью воспроизводили действия настоящих спортсменов, живших полтысячи лет назад. Для этого, как и в случае других древних атлетов, вначале пришлось основательно изучить старые записи, картины, телефильмы и другие источники. Каждый андроид напоминал прототипа не только внешне и по стилю игры, но и был запрограммирован на показ ровно такого же уровня мастерства. Поскольку бейсбол теперь сводился к ряду матчей Мировой серии, проводимых раз в год по случаю пятисотлетней годовщины первоначальных турниров, андроиды не выступали полный сезон, но даже при таком раскладе демонстрировали среднее число хитов и удачных действий на поле, аналогичное статистике копируемого игрока. То же самое касалось и количества пропущенных ранов у питчеров.
В теории, не должен был отличаться и счёт по отдельным играм, но тут, конечно, играли роль крученые подачи и менеджеры — тоже андроиды — которые могли отдавать другие приказы и делать другие замены. Обычно в серии побеждала та же команда, что исторически, но не всегда при том же количестве матчей, да и счёт в отдельных играх мог сильно отличаться от давнего результата.
Именно эта игра, как и ее предшественница, уже два периода текла со счётом 0:0, но в третьем периоде произошёл перелом — звездный час для «Доджерс», заработавшей шесть очков. На этот раз Вин пропустил троих игроков на базы, выбив из игры лишь одного соперника, но после этого ухитрился сдержать противника и оставил «Доджерс» с носом.
Трибуны взорвались криками. Джей, болеющий за «Уайт Сокс», предложил мне пари, хотя раньше боялся делать ставки даже на перевес.
В шестом периоде... Впрочем, есть же запись игры, так зачем вдаваться в детали? «Уайт Сокс» всё-таки обошли противников с разницей в одно очко и остались в серии. Всего на счету команды было уже три победы, так что завтра она получала шанс полностью изменить ход турнира и завоевать звание чемпионов.
Джей (чьё настоящее имя состоит из буквы «J» и двенадцати цифр) и я, как и другие зрители, поднялись, чтобы уйти. По трибунам прокатилась яркая стальная волна.
— Вот бы, — начал Джей, —посмотреть настоящий матч с человеческими игроками, как в прошлом.
— Вот бы, — ответил я, — просто увидеть настоящего человека. Мне нет и двухсот, а всё живое исчезло ещё четыре века назад. Сходим за смазкой? А то заржавею, если не заправлюсь сегодня. Ты на кого поставишь в завтрашней игре? «Уайт Сокс» выпал второй шанс, пусть даже человеческая раса его не получила. Ну что ж, мы сохраняем их традиции живыми, как умеем.

Великие утраченные открытия

I
Невидимость
Great Lost Discoveries I — Invisibility, 1961
Пер. А. Вий

В двадцатом веке был сделан и трагически утрачен ряд великих открытий. Первое — секрет невидимости.
Его отыскал в 1909 Аричибальд Пратер, шпион, посланный двором Эдуарда VII ко двору султана Абд аль-Крима, правителя маленького государства, каким-то боком союзного с Османской империей.
Пратер, не профессиональный, но очень увлечённый биолог, вводил мышам различные сыворотки, чтобы вызвать мутации. После одного из уколов три тысячи девятнадцатая подопытная исчезла. Зверек все еще был в руке, ощущаясь по весу, но стал абсолютно невидимым. Пратер осторожно опустил свой груз в клетку, и двумя часами позже тот появился снова, целый и невредимый.
Пратер продолжал эксперименты, и, увеличивая дозы, выяснил, что может наделить подопытных невидимостью на двадцать четыре часа. От большего грызуны заболевали, впадая в апатию. Также он узнал, что, если убить невидимую мышь, она тут же становится видимой.
Осознав значимость открытия, он телеграфировал в Англию с прошением об отставке, уволил слуг и, закрывшись дома, принялся за опыты над собой. Начав с малых доз, что давали невидимость на считанные минуты, Пратер со временем достиг примерно того же порога, как мыши. Ему тоже становилось плохо от инъекции, которая позволяла пробыть невидимым более суток. Также он выяснил, что, хотя тело становится невидимым полностью, включая зубные протезы, если не открывать рот, нагота очень важна: на одежду невидимость не распространялась.
Как честный и довольно обеспеченным человек, Пратер не думал о преступлении. По возвращении в Англию он хотел предложить открытие правительству Его Величества, которому то могло пригодиться для шпионажа или в военных целях.
Однако вначале он решил побаловать себя. Воображение Пратера всегда занимал тщательно охраняемый гарем, принадлежавший султану, ко двору которого он был приставлен послом. Так почему бы не осмотреть изнутри?
Кроме того, какая-то неуловимая мысль не давала покоя, чем-то собственное открытие тревожило. Есть обстоятельства, при которых... Он думал об этом снова и снова. С самим экспериментом всё определённо было в порядке.
Он снял одежду и сделался невидимым на максимально возможный срок. Пройти в гарем мимо вооружённых евнухов не составило труда. Пратер интересно провёл день, наблюдая за полусотней, а то и больше, красавиц, что в это время суток привычно занимались поддержанием собственной привлекательности, купались и умащивали тела ароматными маслами и благовониями.
Одна, черкешенка, особенно приглянулась Пратеру. И ему пришла в голову вполне естественная для мужчины мысль: остаться на ночь — вполне безопасно, так как невидимость должна была продержаться до завтрашнего полудня — проследить, в какой комнате спит прелестница и, когда свет потухнет, к ней присоединиться. Она ведь подумает, что её почтил визитом султан.
Пратер не выпускал красавицу из виду и запомнил комнату, в которую она вошла. На стражу за ширмой на входе встал вооруженный евнух, у дверей в другие спальни тоже появилось по евнуху. Пратер подождал, чтобы черкешенка заснула, а затем, когда евнух отвлёкся и не мог заметить движение ширмы, скользнул внутрь. В сравнении со слабоосвещенным коридором здесь стояла кромешная тьма, но, осторожно продвигаясь на ощупь, Пратер как-то нашёл кровать и опасливо прикоснулся к спящей. Та закричала.
Он не знал, что султан никогда не посещает гарем по ночам, а просит привести в его покои одну, а порой и нескольких жён.
Евнух снаружи тут же ворвался в комнату и схватил его за руку. За миг до смерти Пратер понял, что именно не давало ему покоя: невидимость совершенно бесполезна в темноте. Затем все мысли оборвал свист ятагана.

II
Неуязвимость
Great Lost Discoveries II — Invulnerability, 1961
Пер. А. Вий

Второе великое открытие — секрет неуязвимости. Его отыскал в 1952 один радиолокаторщик из американских ВМС, некто лейтенант Пол Хикендорф. Он создал электронное устройство, которое представляло собой маленькую коробочку и хорошо помещалось в карман. Щелкнув тумблером, носитель устройства окружал себя силовым полем, мощность которого, как утверждали блестящие математические расчёты Хикендорфа, стремилась к бесконечности.
Также поле было полностью непроницаемо для тепла и радиации.
Лейтенант Хикендорф пришел к выводу, что заключённый в поле мужчина — или женщина, или ребёнок, или собака — выживет при взрыве водородной бомбы, причём не пострадав ни капли.
В те годы водородных бомб никто не взрывал, но к тому времени как устройство было готово, лейтенанта занесло на один корабль — крейсер, который пересекал Тихий океан, направляясь к атоллу под названием Эниветок. Пошёл слух, что крейсер там ради помощи при первом взрыве водородной бомбы.
Лейтенант Хикендор решил затеряться, то есть спрятаться на острове и ждать взрыва, а после взрыва вернуться целым и невредимым, чтобы таким образом отмести всякие сомнения в жизнеспособности своего открытия — защиты против самого мощного оружия всех времён.
Проще задумать, чем сделать, однако он спрятался, во время обратного отсчёта подполз к бомбе поближе и был в считанных метрах от неё, когда она рванула.
Расчёты Хикендорфа доказали свою непогрешимость. Он ни капельки не пострадал: никаких царапин, синяков и ожогов. И всё-таки кое-что лейтенант не предусмотрел, и это кое-что произошло. Его сдуло с лица Земли на скорости, которая во много раз превышала вторую космическую. Прямо в космос, даже не на орбиту. Через сорок девять дней он упал на Солнце, всё ещё целый и невредимый, но, увы, давно мёртвый, потому что воздуха внутри поля хватило всего на несколько часов, и таким образом человечество лишилось его открытия по меньшей мере до конца двадцатого века.

III
Бессмертие
Great Lost Discoveries III — Immortality, 1961
Пер. А. Вий

Третье открытие, сделанное и утраченное в двадцатом столетии, — это секрет бессмертия. Его отыскал в 1978 году один малоизвестный московский химик, некто Иван Иванович Сметаковский. Сметаковский не оставил по себе никаких записей. Мы не знаем, ни как он пришёл к открытию, ни почему, не проверив, знал, что состав действует. Тот попросту испугал его до смерти по двум причинам.
Он боялся передать секрет миру, понимая, что стоит поделиться с правительством СССР, и тайна рано или поздно просочится через железный занавес, вызвав хаос. Родная страна, безусловно, справилась бы со всем, но не более дикие, где меньше порядка. Там средство для бессмертия неминуемо вызвало бы взрыв численности населения, что с высокой долей вероятности привело бы к нападению на просвещённые коммунистические державы.
Сам ученый это средство тоже принимать опасался, потому что не был уверен в своём желании стать бессмертным. Учитывая положение дел в самом Советском Союзе, а тем более в мире за его пределами, стоило ли так уж стремиться к вечной или хотя бы запредельно долгой жизни?
В итоге Сметаковский пришёл к компромиссу: он не только не передаст свой секрет другим, но и не воспользуется им сам до тех пор, пока окончательно не определится с решением.
А тем временем он носил с собой единственную дозу своего препарата. Совсем мизерная, та помещалась в нерастворимой крошечной капсуле и крепилась за щекой к одному из вставных зубов, чтобы нечаянно не проглотить.
Но при желании для бессмертия было достаточно залезть в рот и раздавить капсулу пальцем.
И вот однажды Сметаковский решился. Его тогда забрали с крупозной пневмонией в одну московскую больницу, где он подслушал разговор между врачом и медсестрой, которые ошибочно посчитали его спящим. Так он узнал, что жить ему осталось всего несколько часов.
Страх смерти пересилил страх перед бессмертием, что бы оно с собой ни несло, поэтому, как только врач с медсестрой покинули палату, Сметаковский раздавил капсулу.
Раз уж смерть неминуема, возможно, препарат успеет спасти ему жизнь.
Тот и впрямь успел, но к тому времени химик уже погрузился в полубессознательное состояние и начал бредить. Три года спустя, в 1981, он всё ещё бредил, не приходя в себя. Русские учёные, всё-таки определившись с диагнозом, прекратили ломать головы над этим случаем.
Сметаковский явно принял какое-то лекарство, делающее его бессмертным — лекарство, которое невозможно выделить и проанализировать — и оно не даёт ему умереть и, по всей видимости, так будет неопределённо долгое время, а то и вечно.
Но, увы, пневмококки в теле пациента тоже стали бессмертными, и та бактерия — diplococci pneumoniae — с которой началась пневмония, теперь продолжала поддерживать её вечно. Вот почему врачи, будучи реалистами, решили не обременять себя до бесконечности повседневным уходом за больным и попросту его похоронили. 

Убойное письмо 
The Letter, 1955
Пер. А. Вий, Л. Козлова

Войдя из сада через открытую стеклянную дверь, Лэверти бесшумно прошёл по ковру и встал позади седого мужчины, который что-то писал за столом.
— Здорово, конгрессмен.
Конгрессмен Куин повернулся и, увидев наставленный на него револьвер, вскочил. Ноги его дрожали.
— Лэверти, не будьте дураком.
— Я ведь тебя предупреждал, что этот день настанет, — ухмыльнулся Лэверти. — Целых четыре года выжидал подходящий момент. Зато теперь ничем не рискую.
— Тебе не уйти от ответа. Я оставил письмо. Письмо, которое в случае моей гибели попадёт куда надо.
— Так я тебе и поверил, Куин! — рассмеялся Лэверти. — Ты не мог написать такое письмо. Расскажешь про мои мотивы — себе же и подгадишь. Как же! Не в твоих интересах, чтобы я пошёл под суд и получил приговор. Правда-то вылезет, и прости-прощай твоё честное имя!
Лаверти шесть раз спустил курок.
Затем вернулся в машину, на мосту выбросил орудие убийства в реку и отправился домой баиньки.
Безмятежный сон Лэверти был прерван звонком в дверь. Он накинул халат и открыл.
Сердце его замерло от ужаса, да так и не пошло снова.
Вот так поворот, подумал человек у порога, но головы не потерял. Переступив через тело Лэверти, он прошёл в квартиру, вызвал по телефону полицию и стал ждать.
После того как медики из неотложки объявили Лэверти мёртвым, за свидетеля принялся лейтенант полиции.
— Ваши имя и фамилия?
— Бэбкок. Генри Бэбкок. Я должен был доставить мистеру Лэверти письмо. Вот оно.
Лейтенант взял конверт и после недолгого колебания распечатал.
— Хм! Это просто лист чистой бумаги.
Ничего о том не знаю, лейтенант. Это письмо очень давно дал мой босс, конгрессмен Куин. Приказал доставить по назначению, если с ним случится что-то из ряда вон. Вот почему, когда я услышал по радио…
— Да, да, знаю. Сегодня на закате вашего босса нашли мёртвым. Убийство. Какую работу вы выполняли для мистера Куина?
— Ну, это тайна, хотя вряд ли она теперь важна. Я замещал босса на недостойных его внимания совещаниях и докладах. Видите ли, лейтенант, я его двойник.

Отпустительная молитва
Resessional, 1965
Пер. А. Вий

Наш король, сеньор мой, в последнее время пал духом. 
Оно понятно и простительно: война была долгой и трудной, теперь мы только жалкая горстка. И всё-таки хотелось бы видеть его прежним. Мы соболезнуем ему, он потерял свою королеву, которую мы тоже любили, но!.. с ней погибла и королева Чёрных, так что эта утрата не означает утраты надежды. Однако король наш, вместо того, чтобы быть нам несокрушимой твердыней, улыбается через силу, и его ободрения отдают фальшью, ибо в голосе его проскакивают нотки унынья и страха. Но всё равно мы любим его и умираем за него, один за другим.
Один за другим мы умираем за него на этом горестном, политом кровью поле, истоптанном конями в грязное месиво, пока они были живы. Нынче мертвы и наши, и вражеские. Придет ли этой бойне конец? Достанется ли кому победа?
Мы можем лишь хранить веру, не позволяя себе впадать в опасное инакомыслие и презрительное неверие в наши светлые идеалы, как то произошло с моим бедным приятелем офицером Тибо.
— Воюем, гибнем — но за что? Не знаем сами мы того, — шепнул он мне однажды, когда мы бок о бок защищали нашего короля, а на дальнем конце поля бушевала битва.
То было лишь началом его неразумия. Он оставил веру в Бога и пришел к вере в богов — богов, что играют нами и не видят в нас личностей. Хуже того, возомнил, что наши ходы в их игре вовсе не наши, что мы лишь марионетки и сражаемся на бессмысленной войне. Но самое скверное (и совершенно нелепое!) его измышление в том, что Белые не обязательно суть добро, а Черные — суть зло, и для Мироздания не важно, кто выиграет.
Разумеется, он доверил свою крамолу лишь мне одному, и то шепотом. Знал, что офицеру не подобает так говорить. Верный долгу, он бился отважно. Да и умер отважно в тот самый день, сброшенный ударом копья наземь и затоптанный конем Черных. Я за Тибо молюсь. Господи, прими его душу и упокой в мире, ибо не ведал он, что говорил.
Без веры мы ничто. И как Тибо мог так заблуждаться, полагая обратное? Белые обязаны выиграть. Лишь их победа нас и спасет. Без победы, наши товарищи, павшие на этом обагренном потоками крови поле, не пожалевшие жизни своей ради жизней наших, погибли напрасно. Et tu, Тибо.
Ты был не прав, так не прав! Бог есть, и этот Бог столь велик, что простит в милости своей твою ересь, ибо в тебе не было зла, только сомнения... сомнения — проступок, но не зло.
Без веры мы ...
Ага, что-то происходит! Наша ладья, расположенная в начале боя по левую руку от королевы, перемахнула к злому Черному королю, врагу нашему. Нечестивый под угрозой, не может сбежать. Мы победили! Мы победили!
Голос в небесах спокойно говорит:
— Шах и мат.
Мы победили! Война, это израненное ею, постылое поле были не напрасны. А ты, Тибо, не прав, так не...
Ого, что происходит? Сама земля, само поле сражения вдруг накренились, и мы соскальзываем, Белые и Черные без разбора, в...
...в чудовищную коробку. И тут до меня доходит: да это же братская могила, где уже лежат мертвые!
ТАК НЕЧЕСТНО, МЫ ПОБЕДИЛИ! ГОСПОДИ, НЕУЖТО ТИБО БЫЛ ПРАВ? ТАК НЕЧЕСТНО, МЫ ПОБЕДИЛИ!
Король, мой сеньор, тоже скользит по квадратам.
ТАК НЕЧЕСТНО, НЕПРАВИЛЬНО, НЕ...

Хобби
Hobbyist, 1961
Пер. А. Вий

— До меня дошел слух, — начал Сангстрем, — суть в в том...
Он повертел головой, осматривая крошечную рецептурную аптеку. В ней был только он сам и фармацевт, угловатый, похожий на гнома мужчина неопределенного возраста лет этак от пятидесяти до ста.
И все же Сангстрем понизил голос:
— ...в том, что у вас есть один яд. Говорят, его след в организме нельзя обнаружить.
Фармацевт кивнул и, выйдя из-за стойки, запер входную дверь на ключ.
— Я собирался попить кофейку, — бросил он, направляясь в подсобку за прилавком. — Составите компанию?
Сангстрем проследовал в комнатушку, которую от пола до потолка опоясывали полки с бутылочками. Воткнув кофеварку в сеть, фармацевт поставил две чашки на стол, взмахом предложил один из стоявших за ним стульев, а сам сел напротив.
— Итак, рассказывайте. Кого вы хотите убить и почему?
— А это важно? Разве мало того, что плачу?
Фармацевт прервал его поднятой ладонью.
— Да, важно. Я должен удостовериться, что вы заслуживаете попрошенное. Иначе... — Он многозначительно пожал плечами.
— Ладно... «кто» — жена, «почему»... 
Сангстрем пустился в долгие объяснения, но кофеварка справилась с задачей раньше, и фармацевт попросил паузы, чтобы сделать по чашечке.
Наконец Сангстрем закончил историю.
— Да, — кивнул головой низенький фармацевт, — иногда я раздаю такой яд. Причем делаю это совершенно бесплатно. Не беру ничего, если причина веская. Помог уже многим убийцам.
— Прекрасно. Ну так дайте его мне.
— Уже дал. — Гном улыбнулся. — К тому времени, как поспел кофе, я понял, что вы и впрямь заслуживаете. И дал, как уже говорил, совершенно бесплатно. Я вот противоядие будет стоить вам денег.
Сангстрем побледнел. Ну и оборот!.. Да, такого он не ждал, но к попыткам надуть и шантажировать приготовился.
Из его кармана появился пистолет.
— Вы не осмелитесь, — хохотнул гном. — Разве ж вы отыщете антидот вот тут, среди тысяч бутылочек? — Он взмахом показал на полки. — Или хотите, наоборот, добавиться более сильным и быстрым ядом? Думаете, блефую и на самом деле вас не травил —вперед, стреляйте! Правду выясните часа через три, когда начнет действовать.
— Сколько за противоядие? — буркнул Сангстрем.
— В пределах разумного. Тысяча долларов. Надо же на что-то жить. Почему бы не заработать на хобби, даже если оно в том, чтобы предотвращать убийства?
Сангстрем с рычанием положил пистолет, но поближе к себе, и полез за бумажником. Может, еще пустит оружие в ход, только вначале — противоядие.
Он отсчитал тысячу долларов сотенными бумажками.
Фармацевт не спешил забирать деньги.
— И еще вот что... ради безопасности меня и вашей жены. Вы сейчас напишите признание в своем преступном намерении, надеюсь, уже бывшем. Затем дождетесь, пока я отправлю его письмом одному приятелю, он работает в отделе по расследованию убийств. Мой знакомый сохранит ваши слова, как доказательство на тот случай, если с вашей женой что-то случится. Или со мной, раз уж такое дело. Как только признание окажется в ящике, я вручу вам противоядие, спокойный, что вы не наделаете глупостей. Сейчас дам бумагу и ручку... Да, и еще одно, хотя не так уж настаиваю. Вы бы не могли поддержать слух о моем незаметном яде? Всякое бывает, мистер Сангстрем. Если обзавелись врагами, жизнь, которую спасете, может оказаться и вашей.

Кольцо Ганса Карвеля
The Ring of Hans Carvel, 1961
Пер. А. Вий

(по мотивам произведений Ф. Рабле)

Когда-то давным-давно жил во Франции процветающий, но староватый ювелир, которого звали Ганс Карвель. Был он человеком не только образованным и начитанным, но и приятным в общении, а ещё большим любителем женского общества. Но хотя наш герой не жил монахом и всё, что нужно, у него было на месте, по воле случая он оставался холост вплоть до… скажем так: он разменял шестой десяток, а вот на ливры или су — я умолчу.
И вот тут Ганс Карвель влюбляется в дочь бейлифа, бойкую, полную жизни молодую красотку, поистине «лакомый кусочек», и женится на ней.
Спустя несколько недель безоблачной супружеской жизни, наш герой начинает замечать, что его молодая жена, которую он по-прежнему горячо любит, как-то слишком уж бойка, слишком уж полна жизни. И то, что он в состоянии ей предложить — помимо денег, которых у него куры не клюют — её, вероятно, не совсем удовлетворяет. Я сказал «вероятно»? Да какое там! Сомнений быть не могло.
Наш герой, естественно, сначала заподозрил, а потом и практически уверился, что его благоверная разнообразит свою любовную жизнь с парочкой — а то и целой оравой — других, более молодых мужчин.
Эта мысль отравляла Гансу Карвелю жизнь, по сути, довела его до помрачения рассудка. Почти каждую ночь нашему герою снились кошмары.
В одном из таких кошмаров он разговорился с Дьяволом и, объясняя тому свою дилемму, предложил традиционную цену за хоть какой-нибудь способ убедиться в верности супруги.
— Я дам тебе волшебное кольцо, — с готовностью кивнул во сне Дьявол. — Найдёшь его, когда проснёшься. Пока ты его носишь, жена попросту не сможет тебе изменить без твоего ведома и согласия.
С этими словами Дьявол исчез, и Ганс Карвель проснулся.
Он и в самом деле ощутил на пальце кольцо, а значит, Дьявол не соврал.
Но молодая жена тоже проснулась и, поёрзав в постели, сказала:
— Ганс, милый, ты такой затейник, но только не пальцем. Так дело не делается.

Флот возмездия
The Vengeance Fleet, 1950
Пер. А. Вий

Они пришли из немыслимых далей в черных глубинах космоса. Сгруппировались у Венеры и взорвали ее. За считанные мгновения погибло два с лишним миллиона человек, сплошь колонисты с Земли, а также вся флора и фауна.
Сила их оружия была такова, что горела и рассеивалась сама атмосфера на этой, ставшей в один миг обреченной, планете. Венера оказалась застигнута врасплох, неготова, да и нападавшие действовали столь быстро и с такой опустошительной эффективностью, что по ним не сделали ни единого выстрела.
Затем они повернули к следующей от Солнца планете, Земле.
Но тут их ждал другой прием. Земля оказалась готовой к вторжению, но не потому, что успела за те несколько минут, что ей дали, а потому, что тогда — шел 2820 год — находилась в состоянии войны со своей марсианской колонией, население которой выросло только до половины земного, но все равно боролось за независимость. В момент атаки на Венеру, флоты Земли и Марса как раз маневрировали на лунной орбите, готовясь к бою.
Битва закончилась быстрее любой другой на памяти человечества. Объединенный флот землян и марсиан, внезапно прекративших воевать друг с другом, двинулся наперехват и встретил захватчиков между Землей и Венерой. Мы сильно превосходили числом и в буквальном смысле стерли врагов в порошок нашими аннигиляторами материи.
В течение следующих суток Земля и Марс подписали мир в столице метрополии Альбукерке. То был прочный и долгий мир, основанный на признании суверенности Марса и вечном военном альянсе между двумя планетами — теперь единственными обитаемыми в Солнечной системе. Во всю обсуждались планы отмщения, союзному флоту надлежало найти базу чужаков и уничтожить змею, пока вновь не подняла голову для укуса.
Еще до атаки приборы на Земле и патрульных кораблях, что дежурили в нескольких тысячах миль от ее поверхности, зафиксировали вражеский флот, пусть и недостаточно быстро, чтобы спасти Венеру. Теперь, благодаря их показаниям, мы знали направление и приблизительное расстояние, которое позднее оказалось неимоверно большим.
Мы бы не смогли его пересечь, если мы не изобретение Си-плюс двигателя, сделанное незадолго до описываемых событий. На момент подписания договора существовал только тестовый образец, ресурсы обеих планет были полностью брошены на войну, да и в пределах Солнечной системы Си-плюс двигатель не сулил преимуществ, потому что разогнаться до сверхсветовой скорости позволяют лишь большие дистанции.
И тут Си-плюс двигатель обрел совершенно другое значение. Объединив усилия и технологии, Земля и Марс создали флот на его основе, которому предстояло найти домашнюю планету чужаков и стереть ее с лица Вселенной. На это ушло десять лет, предполагалось, что еще десять займет дорога.
Флот возмездия, не большой числом, но невероятно мощный в плане оружия, стартовал из Марспорта в 2830 году.
Больше о нем не слышали.
Почти век минул, прежде чем о его судьбе стало все же известно, и то, лишь благодаря дедуктивным выводам Джона Спенсера Четвертого, великого историка и математика.
«Теперь мы знаем, — писал Спенсер, — и знаем уже какое-то время, что объект, скорость которого выше скорости света, путешествует назад во времени. Поэтому на сегодняшний день Флот возмездия должен бы достичь точки своего назначения, то есть вернуться к истоку.
До недавнего момента мы не знали размеров нашей Вселенной, но опыт, полученный, благодаря Флоту возмездия, позволяет их предложить. В одном направлении, по крайней мере, протяженность Вселенной составляет Cи Си миль в окружности... или поперечнике, что одно и то же. Через десять лет, перемещаясь вперед в пространстве и назад во времени, Флот покрыл как раз такое расстояние — 186 334 186 334 миль. Затем, двигаясь по прямой, обогнул Вселенную, если можно так выразиться, и вернулся в исходную точку десять лет назад. Уничтожил первую же планету, а затем, на пути к следующей, до адмирала, во всей видимости, внезапно дошла правда — а еще он, наверное, опознал корабли противника — и отдал приказ отставить огонь в тот самый миг, когда его самого достигли объединенные силы землян и марсиан.
Поистине удивительно, и кажется парадоксом следующее:
•	Флот возмездия возглавлял тот же адмирал Барло, который командовал силами землян во время конфликта между планетами, в том числе и когда обе объединили флотилии для отпора «захватчикам»;
•	многие, кто сражался в тот день, позднее стали частью Флота возмездия.
Интересно строить догадки, что было бы, если бы адмирал узнал Венеру вовремя. Но все это лишь тщетные домыслы. Вряд ли он мог, потому как уже ее уничтожил, иначе бы его не послали к ней во главе Флота возмездия. Прошлое изменить нельзя».

Трюк с веревкой
Rope Trick, 1959
Пер. А. Вий

Мистер и миссис Джордж Дарнелл — если что, её первое имя Элси — находились в кругосветном свадебном путешествии. Второе по счёту, оно началось в день двадцатой годовщины их брака. Во время первого медового месяца Джорджу было чуть за тридцать, а Элси — чуть за двадцать. Отсюда следует (можете проверить на счётной линейке), что Джордж уже разменял шестой десяток, а Элси — четвёртый.
Кризисный четвёртый десяток (это выражение применимо и к женщинам, и к мужчинам), да ещё и полный горького, горького разочарования от того, что с ними происходило — или, вернее, не происходило — в первые три недели второго медового месяца. Если быть предельно честным, не произошло абсолютно ничего.
А потом супружеская чета добралась до Калькутты.
Вскоре после полудня Дарнеллы сняли номер в отеле и, немного освежившись, решили как можно лучше обследовать город за те сутки, что отвели на него.
Они забрели на базар.
Там факир-индус показывал трюк с индийским чудо-канатом, но не ту зрелищную и более трудную версию, где по нему карабкается мальчонка, а… Ну, да вы и без меня знаете, что представляет собой полный вариант.
Дарнеллы же увидели нечто более простое. Факир, перед которым на земле лежал кольцами отрезок каната, раз за разом играл на флажолете примитивный мотивчик, и мало-помалу канат вставал прямо, как штык. В голове Элси родилась замечательная идея, но с мужем она делиться не стала. Вместе с Джорджем вернулась в номер и после ужина дождалась, пока он отправится на боковую: в девять, как обычно.
Затем миссис Дарнелл тихо покинула комнату и отель, нашла таксиста и переводчика и с ними обоими вернулась на базар, где разыскала того факира.
С помощью переводчика она убедила факира продать флажолет и научить её своим простеньким аккордам.
Потом вернулась в номер отеля. Её супруг Джордж спал крепко, как всегда.
Став у кровати, Элси стала тихо повторять нехитрую мелодию.
Один раз, другой, третий…
Постепенно простыня на спящем муже приподнималась.
Наконец, сочтя высоту достаточной, Элси положила флажолет и с радостным воплем отбросила простыню.
А там, прямо как штык, стоял шнурок от пижамных штанов.

Роковая ошибка
Fatal Error, 1955
Пер. А. Вий

Как давний поклонник детективных романов, Уолтер Бакстер знал: раз уж решил убить дядюшку — делай это без единой ошибки.
А чтобы свести вероятность ошибки к нулю, во главе угла должна стоять простота. Полнейшая простота! Никаких фальшивых алиби, потому что их можно опровергнуть. Никаких мудрёных схем. Никаких ложных следов.
Ну, разве что один, самый простой. Придётся вдобавок ограбить дядюшкин дом и забрать все деньги, чтобы причиной убийства казалась кража со взломом. Иначе, как единственный дядюшкин наследник, он станет главным подозреваемым.
Не пожалев времени, Бакстер приобрёл фомку таким образом, чтобы покупка не вывела на него. Фомке предстояло послужить как по своему прямому назначению, так и орудием убийства.
Зная, что не вправе допустить ни единой ошибки, Бакстер продумал каждую мелочь и верил, что предусмотрел всё. Ночь и час дядюшкиной смерти он выбрал очень тщательно.
Фомка открыла окно легко и бесшумно. Бакстер перелез в гостиную. Из приоткрытой двери в спальню не доносилось ни звука, поэтому он решил начать с ограбления. Уолтер Бакстер знал, где дядюшка держит наличные, но нужно было создать видимость поисков. Лунного света хватало, и он, хорошо различая путь, двигался тихо, как мышка…
Вернувшись домой два часа спустя, он быстро разделся и лёг в кровать. Полиция должна была узнать о преступлении только завтра, но на всякий случай он приготовился к их приходу, избавившись от денег и фомки. Сердце обливалось кровью, когда он уничтожал несколько сотен долларов, но другого безопасного пути не было. К тому же он знал: это ничто против пятидесяти с лишним тысяч, которые предстоит унаследовать.
И тут раздался стук в дверь. Уже? Уолтер Бакстер заставил себя успокоиться и пошёл открывать. Оттолкнув его в сторону, внутрь шагнули шериф и его заместитель.
— Уолтер Бакстер? У нас ордер на ваш арест. Одевайтесь, мы вас забираем.
— Арест? Но за что?
— Взлом и кража в крупных размерах. Ваш дядя вас узнал: он стоял тихо на пороге спальни, пока вы не ушли, а потом отправился к нам в участок и дал показания…
Уолтер Бакстер застыл, изумлённо раскрыв рот. Всё-таки ошибка. Он придумал совершенное убийство, но так увлёкся кражей, что забыл его совершить.

Краткое счастье Юстаса Вивера
The Short Happy Lives of Eustace Weaver I, II, & III, 1961
Пер. А. Вий

I
Доделав машину времени, Юстас Вивер почувствовал себя счастливейшим человеком. Он знал, что ухватил удачу за хвост на наклонном спуске, главное не делиться открытием с остальными. Он станет самым богатым на свете, переплюнет любые стяжательские мечты. Всего-то и нужно, ненадолго мотаться в будущее, чтобы узнать, какие акции пошли в рост и какие лошади победили, а потом в своем времени скупать те акции и ставить на тех лошадей.
Разумеется, начинать придется с последних. Для игры на колебаниях рынка нужен большой капитал, а на скачках пару долларов можно быстро превратить в тысячи. Только ставить придется на самом ипподроме, а не через букмекера. Любой букмекер слишком быстро вылетел бы в трубу, да и нет среди знакомых ни одного. К несчастью, забеги сейчас лишь в Южной Калифорнии и Флориде, И та, и другая одинаково далеко, перелет встанет где-то в сотку долларов. У него же нет и малой толики этой суммы, а при его кладовщицком жаловании копить и копить неделями. Кошмарно долгое ожидание, когда богатство так близко.
Внезапно вспомнился сейф в супермаркете, где он работал во вторую смену с часа до девяти. В том сейфе будет не меньше тысячи, но замок хитрый, с часовым механизмом. Машина времени против временной блокировки? Запросто!
В тот день Юстас Вивер прихватил свое изобретение на работу, благо то отличалось компактностью. Он создал его с таким расчетом, чтобы можно было засунуть в чехол от фотокамеры, поэтому пронес без труда и оставил в шкафу раздевалки не только пальто и шарф, но и машину времени.
Отработав смену как обычно, Вивер за несколько минут до закрытия спрятался за горой коробок на складе. Рассчитывал, что в суматохе всеобщего исхода его не хватятся. Так и вышло, но на всякий случай он протомился в укрытии почти час. Затем вышел, забрал машину из шкафчика и прошел к сейфу. Через одиннадцать часов тот открывался автоматически. Именно на такое время Юстас Вивер решил скакнуть в будущее.
Он покрепче взялся за рукоятку на двери сейфа и нажал кнопку машины. На паре опытов Юстас уже убедился, он забирает с собой в путешествие, все что держит в руках, надел или повесил на шею.
Вивер не почувствовал перехода, но внезапно раздался щелчок часового замка, а также охи и возбужденные голоса за спиной. Резко обернувшись, он осознал свою ошибку. Было девять часов следующего утра и работники магазина — первая, более ранняя смена — уже пришли, заметили пропажу и недоуменным полукольцом окружали место, где раньше стоял сейф... и внезапно с ним материализовался он сам.
К счастью, он еще держал свою машину в руке. Быстро крутанул регулятор на ноль — откалиброванный на точный момент ее окончания — и нажал кнопку.
И, разумеется, оказался в прошлом до того, как все началось...
II
Доделав машину времени, Юстас Вивер знал, что ухватил удачу за хвост на наклонном спуске, главное не делиться открытием с остальными. Скоро он разбогатеет, нужно лишь ненадолго мотаться в будущее, чтобы узнать, какие акции пошли в рост и какие лошади победили, а потом в своем времени скупать те акции и ставить на тех лошадей.
Разумеется, начинать придется с последних. Для скачек большого капитала не нужно, а у него, как назло, нет даже двух долларов на ставку, не то что на самолетные билеты до ближайшего ипподрома, где сейчас проходят забеги.
Внезапно вспомнился сейф в супермаркете, где он работал кладовщиком. В том сейфе будет не меньше тысячи, но замок хитрый, с часовым механизмом. Впрочем, временная блокировка — плевое дельце для машины, управляющей этим самым временем.
Итак, в тот день Юстас Вивер пронес свое изобретение на работу в чехле от фотокамеры и оставил в шкафчике раздевалки. Незадолго до девяти, перед самым закрытием, он спрятался на складе и выждал час, чтобы все точно ушли. Затем забрал машину и прошел к сейфу, 
Вначале он выкрутил ее регулятор на одиннадцать часов, но затем спохватился. При такой настройке он попал бы ровно в девять часов следующего утра. Сейф, конечно, открылся бы, но и магазин тоже, вокруг толпились бы люди. В итоге Вивер крутанул регулятор на двадцать четыре часа, взялся за рукоятку на дверце сейфа и нажал кнопку машины.
Он не почувствовал перехода, но, когда повернул рукоятку, дверца поддалась. Значит, был вечер следующего дня, и часовой механизм открыл сейф где-то по пути. Вивер забрал из него всю бумажную наличность и рассовал по карманам. Хотел покинуть супермаркет через служебный выход и уже было потянулся к засову, запиравшему магазин изнутри, но тут в голове родилась блестящая мысль. А что, если покинуть магазин с помощью машины времени?
При закрытых дверях ограбление будет выглядеть только загадочней, а сам он перенесется во времени и пространстве в тот момент, когда только закончил свою машину, то есть за полтора дня до кражи. К тому времени как та совершится, он уже обзаведется железным алиби, так как поселится в каком-нибудь отеле Калифорнии либо Флориды, за тысячи миль от места преступления. Раньше он не думал о машине времени, как о фабрикаторе алиби, а ведь та подходит для этого идеально.
Он крутанул регулятор на ноль и нажал кнопку.
III
Доделав машину времени, Юстас Вивер знал, что ухватил удачу за хвост на наклонном спуске, главное не делиться открытием с остальными. Игра на скачках и бирже сделают его несметно богатым в два счета. Загвоздка лишь в том, что он полностью на мели.
Внезапно вспомнился магазин, где он работал, и стоявший там сейф с часовым механизмом. Часовой механизм — сущий пустяк для человека с машиной времени.
Юстас Вивер сел на край постели и задумался. Полез в карман за сигаретами и, неожиданно, вслед за ними потянулись банкноты... целая жменя десятидолларовых купюр! Он обследовал остальные карманы и в каждом нашел деньги. Выложил их горкой рядом с собой на кровать, пересчитал крупные и прикинул стоимость тех, что мельче. Набралось около полутора тысяч.
Юстас Вивер рассмеялся, внезапно осознав правду. Значит, он уже скакнул вперед во времени и опустошил сейф в супермаркете. А поскольку в его времени кража еще не состоялась, всего-то и нужно, что убраться к чертям из города и быть за тысячи миль от места преступления, когда то произойдет.
Через два часа он уже летел самолетом в Лос-Анджелес — и на ипподром Санта-Анита. В голове усиленно вращались шестерни. Во-первых, переместившись в будущее, он не предусмотрел одно очевидное обстоятельство, вот и вернулся, ничего не помня о событиях, которые еще не случились. Правда, деньги вернулись с ним. Значит, вернутся и записки самому себе, программы скачек, финансовые страницы газет? Должно получиться.
В Лос-Анжелесе он нанял такси до центра города и заселился в хороший отель. Уже настал поздний вечер, и на мгновение промелькнула мысль прыгнуть в следующий день, чтобы избавить себя от ожидания. Но потом Юстас Вивер понял, что лучше отдохнуть и завтра быть свежим и полным сил. Он лег в постель и спал почти до полудня.
На автостраде такси с Вивером попало в пробку, так что на ипподром Санта-Анита он добрался только ко второму заезду, но успел прочитать на доске тотализатора номер победителя и записал его в своей буклет о лошадях. Он посмотрел еще пять заездов, ставок не делал, только пометки. Последний пропустил, решив не утруждаться, и покинул зрительскую трибуну. Зашел в укромное местечко под ней, установил регулятор машины на два часа назад и нажал кнопку.
Ничего не случилось. Юстас Вивер попытался снова, с тем же итогом.
— Она не работает. Вы в деактивирующем поле, — внезапно раздался голос из-за спины.
Вивер крутанулся, а там, прямо перед ним, стояли два парня. Оба стройные, высокие, один блондин, другой брюнет. Каждый держал руку в кармане так, словно там было оружие.
— Мы Полиция времени, — пояснил блондин, — из двадцать пятого века. Прибыли наказать вас за противозаконное использование машины времени.
— Н-но, — пробормотал Вивер, — к-как я мог знать, что скачки... — Его голос стал сильнее: — К тому же я пока не делал ставку.
— Верно, — ответил молодой блондин. — Да и мы в первый раз ограничиваемся предупреждением, если выясняем, что изобретатель машины времени использует ее для наживы на разных азартных играх. Но вас мы отследили и знаем, что вы начали с кражи. А это в любом столетии преступление. — Он вынул из кармана что-то смутно похожее на пистолет.
Юстас Вивер отшатнулся:
— В-вы... Не собираетесь же вы...
— Собираюсь, — ответил блондин и нажал спуск. 
Поскольку машина времени не работала, на этот раз Юстасу Виверу пришел конец.

Экспедиция
Expedition, 1957
Пер. А. Вий

— Когда отправляли на Марс первую масштабную экспедицию, — начал преподаватель, — ту самую, что последовала за разведкой с помощью однопилотников и должна была основать постоянную колонию, перед научным сообществом встало немало вопросов. Одним из самых головоломных оказался следующий: в какой пропорции лучше смешать мужчин и женщин для намеченного экипажа из тридцати человек?
Существовало три лагеря.
Первый предлагал включить пятнадцать мужчин и пятнадцать женщин. Многие из них, несомненно, нашли бы друг в друге постоянных партнёров и тем самым обеспечили колонии быстрый прирост населения.
Второй предлагал отправить двадцать пять мужчин и пять женщин, согласных подписать отказ от моногамии. Обосновывалось такое решение тем, что и столько женщин сексуально удовлетворят впятеро больше мужчин, не говоря уже об обратном раскладе.
Третий лагерь полагал, что экспедиция должна состоять из тридцати мужчин, и обосновывал это отсутствием отвлекающего элемента, которое позволит им всецело сосредоточиться на работе. И в поддержку своей позиции добавлял, что примерно через год следующий корабль может привезти на Марс женщин, поэтому год целибата станет для первой волны колонистов не столь уж большим испытанием. Тем более, что они к такому привыкли. Оба кадетских корпуса, мужской и женский, строго придерживались гендерной сегрегации.
Этим спорам положил конец глава Департамента космических путешествий. Он воспользовался одной простой уловкой...
Девушка в классе подняла руку.
— Да, мисс Амброуз?
— Профессор, не эту ли экспедицию возглавлял капитан Максон? Его ещё называют Могучим Максоном. Расскажете, откуда это пошло?
— Всему свое время, мисс Амброуз. В младшей школе вам уже рассказывали эту историю, но не полностью. Теперь вы достаточно взрослые, и вас можно посвятить в остальное.
Итак, спорам положил конец глава Департамента космических путешествий. Он разрубил гордиев узел, объявив, что состав экспедиции определит жеребьевка, в которой примут участие вне зависимости от пола все выпускные курсы обеих космошкол. Почти наверняка, сам он предпочитал расклад с двадцатью мужчинами и пятью женщинами. Мужской кадетский корпус насчитывал примерно пять сотен выпускников, а в женский — одну. По закону средних чисел выходило пять мужчин на одну женщину.
Однако закон средних не всегда отрабатывает на отдельно взятой последовательности. Случилось так, что выигрышные билеты вытянуло двадцать пять женщин и один мужчина.
Бурно протестовали все, за исключением обласканной фортуной тридцатки, но глава Департамента настоял на своем. Мол, жеребьевка проводилась честно, и он отказывается отбирать у кого-либо из девушек статус победительницы. Единственной уступкой мужскому эго стало назначение Макстона капитаном. Корабль улетел и благополучно сел на Марс.
К прибытию второй экспедиции население колонии выросло вдвое. Ровно вдвое: каждая женщина в экипаже родила ребенка, а одна целую двойню — итого ровно тридцать младенцев.
Да, мисс Амброуз, я вижу, что вы тянете руку, но, пожалуйста, дайте закончить. Пока в этой истории нет ничего особенного. Правда, многие фыркнут: «Что за падение нравов!». И вся-таки при наличии времени для мужчины не такой уж подвиг оплодотворить двадцать девять женщин.
А свое прозвище капитан Макстон получил потому, что работы на втором корабле закончились намного раньше срока, и следующая экспедиция прилетела не через год, а через девять месяцев и два дня.
Теперь я ответил на ваш вопрос, мисс Амброуз?

Светлая борода
Bright Beard, 1961
Пер. А. Вий

Она жила в страхе, жутком страхе, с тех самых пор, как отец отдал ее в жены странному исполину со светлой бородой. 
Было в нем нечто зловещее, что ли. Эта его огромная сила, эти ястребиные глаза и то, как они за ней наблюдали... Вдобавок, ходили слухи — всего лишь слухи, конечно, — что для него их брак далеко не первый, а куда пропали прежние жены никто не знал. Да и тот странный случай с чуланом, куда он запретил ей даже заглядывать, не то что заходить…
До нынешнего дня она повиновалась, особенно после того, как попыталась открыть ту таинственную комнату и обнаружила, что дверь заперта.
И вот она стоит перед ней с ключом. Может, это и не ключ, но есть у нее такая уверенность. Она подобрала его в логовище своего мужа. Явно, выпал у него из кармана и, судя по виду, в аккурат подходит к замочной скважине в запретной двери.
Она опробовала ключ, и чулан отворился. Внутри ее взгляду предстало... нет, не то, чего она страшилась, пусть даже и подсознательно, а нечто куда более загадочное. Какое-то архисложное электронное оборудование, нагроможденное одно на другое.
— Ну, дорогая... — с ехидцей произнес голос за спиной. — Знаешь ли ты, что это такое?
Она развернулась.
— Э-э, по-моему.... напоминает, э-э...
— Именно так, милая. Это радио, только очень мощное. Принимает и передает в межпланетном масштабе. С его помощью я могу общаться, да, собственно, и общаюсь с планетой Венера. Понимаешь ли, дорогуша, я венерианин.
— Я не пони...
— Тебе незачем понимать, но я все равно расскажу. Теперь. Видишь ли, я венерианский шпион, авангард, так сказать, будущего вторжения на Землю. А ты что думала? Что у меня синяя борода и чулан завален трупами прежних жен? Я знаю, ты дальтоник, но, неужто, отец не сказал тебе, что борода у меня рыжая?
— Разумеется, но...
— Так вот: твой отец ошибся. Он видел ее рыжей потому, что перед каждым выходом из дома я крашу волос быстро смываемой краской. А по дому предпочитаю разгуливать с естественным цветом, и тот зеленый. Потому и подбираю себе в жены дальтоничек, чтобы не замечали разницы. Все прежние ими были. — Он выразительно вздохнул. — Увы, независимо от цвета моей бороды, каждая супруга рано или поздно становится любопытной, сует нос куда не надо, как ты. Только я не держу своих бывших в чулане. Все похоронены в подвале. — Его нечеловечески сильная рука, как клещами, стиснула ей предплечье. — Идем, дорогуша, я покажу тебе их могилы.

Молодая поросль
Jaycee, 1955
Пер. А. Вий

— Уолтер, «изусы» это кто? — спросила миссис Ралстен у своего мужа, доктора Ралстена во время завтрака.
— Ну... наверное, члены «ИЗУС», «Инициативы за устойчивое созидание». Была такая некоммерческая организация. Готовила молодую поросль для предпринимательства и гражданской службы. Может, и по сей день существует. А что?
— Марта говорит, Генри вчера что-то бубнил об изусах, точнее, о пятидесяти миллионах изусов.
«Мартой» звали миссис Грэхем, а «Генри» — ее мужа, доктора Грэхема. Они жили в соседнем доме и тесно дружили с Ралстенами.
— Пятьдесят миллионов, — задумчиво протянул доктор Ралстен. — Хм, именно столько сейчас партов.
Он явно владел информацией, поскольку сам же и был в ответе за появление партов — партеногенетически рожденных. Двадцать лет назад, в 1980-м, он и доктор Грэхэм на пару осуществили первый эксперимент по партогенезу человека, оплодотворению женской яйцеклетки без помощи сперматозоида. Продукту этого опыта, юноше по имени Джон, уже исполнилось двадцать, и он жил по соседству вместе с Грэхемами. Те усыновили парня после того, как его мать погибла в каком-то несчастном случае несколько лет назад.
Остальные парты были в два с лишним раза младше. Только когда Джону исполнилось десять и стало ясно, что он абсолютно здоров и нормально развивается, власти наконец согласились выпустить проект в массы. Каждая женщина, которая не могла зачать по причине своего бесплодия или по вине мужа, получила возможность прибегнуть к партогенезису. Общество как раз страдало от нехватки сильного пола. Незадолго до того опустошительная яичечная эпидемия выкосила почти треть мужского населения планеты. Заявку на партогенетическое оплодотворение подало свыше пятидесяти миллионов женщин, и у них родились дети. Все эти младенцы оказались мальчиками — весьма удачно, учитывая дисбаланс между полами.
— Марте кажется, что Генри тревожится из-за Джона, но она не понимает почему. Джон такой славный! — продолжала миссис Ралстен.
Внезапно в столовую без стука ворвался доктор Грэхэм. Его лицо заливала бледность, расширенные глаза свидетельствовали о сильном душевном волнении.
— Я был прав, — заявил он коллеге.
— Насчет чего?
— Насчет Джона. Я еще ни с кем не делился, но... Знаешь, что он сделал вчера, когда у наших гостей закончилась выпивка?
Доктор Ралстен нахмурился:
— Обратил воду в вино?
— В джин. Мы пили коктейли, смешивая его с мартини. А только что Джон отправился кататься на водных лыжах, но лыж-то с собой не взял! Сказал, что хватит и веры.
— О нет! — Доктор Ралстен схватился за голову.
Когда-то давно один младенец уже родился у девственницы. А теперь подрастает пятьдесят миллионов таких же непорочно зачатых. Лет через десять они превратятся в пятьдесят миллионов... изусов. 
— Нет, — чуть ли не плача, вскричал доктор Ралстен. — О нет!

Первый контакт
Contact, 1960
Пер. А. Вий

Дхар Ри медитировал. Внезапно его одиночество нарушила мысленная волна, эквивалентная стуку в дверь.
— Входи, друг, — пригласил он, силой разума сдвигая ее в сторону.
Дхар Ри мог бы передать то же самое телепатически, но считалось более вежливым общаться один на один голосом.
В комнату вошел Эджон Кхи.
— Поздненько вы сегодня, старейшина.
— Да, Кхи. Скоро прилетит ракета с Земли, хочу увидеть. Знаю, знаю, она сядет за много марсдлинов от нас, если там не ошиблись в расчетах. Аж за линией горизонта. И все-таки, будь расстояние даже вдвое больше, мы заметим вспышку ядерного взрыва. Я так долго ждал первого контакта. Пусть самих землян на борту нет, все равно контакт первый... для них. Наши-то телепаты читают их мысли с давних времен, но физически Марс и Земля соприкоснутся только сейчас.
Кхи уселся в уютное низкое кресло.
— Верно. Правда, я особо не вникал в последние доклады. Почему земляне используют ядерную боеголовку? Конечно, там считают нашу планету необитаемой, и все же...
— Земляне собираются наблюдать за вспышкой в телескопы на лунной поверхности... как же это у них называется? Спектроскопический анализ, вот. Эта штука позволит им узнать об атмосфере и почвах Марса больше, чем они уже знают... ну, или думают, что знают, так как их убеждения в большинстве ложны. Назовем это прицелочным запуском. Через несколько противостояний земляне сюда явятся во плоти, и тогда...
Марс держался, как мог, ожидая посланцев с Земли. Точнее, не весь Марс, а небольшой городишко с населением в девять сотен жителей – все, что осталось от здешней цивилизации. Она была древнее земной, но умирала. Уцелела лишь горстка в девятьсот особей, которая ждала первого контакта, как по эгоистичным, так и по бескорыстным мотивам.
Дело в том, что марсианская цивилизация пошла по совсем другому пути, чем их соседи по космосу. Не развила технологии, не накопила знаний в физических науках, зато при помощи социальных дисциплин добилась того, что за пятьдесят тысяч лет у них не было ни единого преступления, не говоря уж о войнах. А еще марсиане в полной мере постигли возможности разума и до невероятных высот поднялись в парапсихологии, которая на Земле находилась в зачаточном состоянии.
Марс мог научить многому. Для начала, хотя бы такой элементарщине, как избавиться от преступлений и войн. А потом телепатии, телекинезу, эмпатии...
А Земля, в свою очередь, могла научить Марс чему-то даже более ценному для его жителей. Показать, как при помощи науки и технологии — которые им было слишком поздно развивать, даже обладай они умами подходящего склада — вдохнуть жизнь в их умирающую планету, дав обреченной расе возможность снова процветать и умножаться. Каждая планета только выиграла бы, не потеряв ничего.
И вот настала ночь, когда Земля совершает первый контакт, свой прицельный запуск. В следующий раз, через два земных (примерно четыре марсианских) года, когда обе планеты вновь окажутся в оппозиции, прилетит ракета, как минимум, с одним землянином на борту. Марсиане знали это наверняка, потому что здешние телепаты проникли в планы Земли. К сожалению, на таком расстоянии связь была односторонней, и они не могли попросить ускорить программу. Или сообщить земным ученым сведения о составе и атмосфере планеты, которые сделали бы этот прицельный запуск ненужным.
Сегодня Ри, старейшина (примерно так переводилось это марсианское слово), и Кхи, его помощник и ближайший друг, вместе медитировали в ожидании судьбоносного момента. Затем оба подняли тост за будущее — с напитком на основе ментола, имевшего на марсиан такое же действие, как алкоголь на землян — и взобрались на крышу дома. Их взгляды обратились на север, где ожидалась ракета. Сквозь разреженную атмосферу ярко сияли звезды.
Тем временем в обсерватории номер один на земной Луне:
— Ну и рванула, Вилли! — с ликованием воскликнул Рог Эверетт, прильнувший к окуляру телескопа. — Как только проявятся пленки, узнаем, что к чему на старичке Марсе.
Поскольку смотреть уже было не на что, он выпрямился и в ознаменование столь исторического момента торжественно пожал руку Вилли Сэнгеру.
— Надеюсь, наша ракета никого не убила. В смысле, марсиан, — сказал тот. — Слушай, Рог, а она действительно угодила в мертвую сердцевину Большого Сырта?
— Почти. На снимках увидим точно, но по моим прикидкам отклонилась от силы на тысячу миль к югу. И это очень хорошо для запуска на пятьдесят миллионов миль. Вилли, ты, что, действительно веришь в существование марсиан?
— Нет, — после секундной заминки отозвался Вилли.
И он был прав.

Звездный забег
Horse Race, 1961
Пер. А. Вий

Гарн Робертс, также известный как секретный агент К-1356, правда, только высшим чинам из спецслужб Галактической федерации, спал в своём одноместном космическом корабле, который дрейфовал на автопилоте в двухстах шести световых годах от Земли со скоростью четырнадцать световых лет в час. Звонок тут же его разбудил. Гарн Роберт поспешил к панели дальней связи и включил её. На экране появилось лицо Донена Бренда, специального помощника президента Федерации.
— К-1356, для вас есть задание, — сообщил голос из динамика. — Вы знаете о звезде под названием Новра, что в созвездии…
— Да, — быстро ответил Робертс.
Связь на таком расстоянии забирала слишком много энергии, особенно шифрованным сигналом, и он как мог берёг время помощника президента.
— Хорошо. Знакомы с её планетной системой?
— Никогда там не бывал. Знаю только, что в ней две обитаемые планеты.
— Верно. Ближайшую к солнцу населяют гуманоиды, которые не так уж сильно отличаются от нас. На внешней живёт раса, внешне похожая на земных лошадей, но у них есть третья пара конечностей с пальцами, что позволило их цивилизации достичь довольно высокого уровня развития. Они называют себя непроизносимым для нас словом, так что мы именуем их просто конями. Они знают, откуда пошло это название, но не возражают. Видимо, их это не задевает.
— Да, сэр, — вставил Робертс, воспользовавшись паузой.
— Обе расы освоили космические полеты, но лишь на субсветовой скорости. Между двумя планетами — названия и координаты есть в звёздном атласе — тянется пояс астероидов сродни нашему, только более широкий из-за осколков большого космического тела, орбита которого когда-то пролегала между этими двумя обитаемыми мирами. Оба не очень-то богаты минералами, в отличие от астероидов, откуда они их в основном и получают. Сотню лет назад у них разразилась война за ресурсы, и Галактическая Федерация выступила третейским судьёй в споре. Закончилось тем, что обе расы, гуманоидная и лошадиная, пришли к соглашению, по которому представитель каждой имеет право застолбить только один астероид.
— Да, сэр. Я помню, как читал об этом в галактической истории.
— Прекрасно. Проблема вот в чём. От гуманоидов поступила жалоба. Они утверждают, что кони нарушают эту договорённость, регистрируя астероиды на мёртвых душ. Ваше задание: высадиться на планете коней, представиться торговцем. Их туда прилетает много, поэтому вы не вызовете подозрений. Местные дружелюбны, так что проблем не должно возникнуть. Вас тепло встретят как торговца с Земли. Ваша цель — подтвердить или опровергнуть заявление гуманоидов.
— Да, сэр.
После выполнения задания и убытия с планеты доложить мне лично по закрытому каналу.
Экран погас. Сверившись со справочниками и картами, Гарн Робертс вбил новые координаты в автопилот и вернулся в койку досыпать.
Через неделю, завершив задание и удалившись от системы Новры на добрый десяток световых лет, Гарн Робертс послал вызов по спецсвязи, и через мгновение на экране появилось лицо Донена Бренда.
— Сэр, — начал Гарн Робертс, — Агент K-1356, докладываю. Мне удалось получить доступ к данным переписи населения. Местных немногим больше двух миллионов. Между тем, заявок на астероиды ими подано почти четыре миллиона. Гуманоиды, несомненно, правы, и кони нарушают договор. Иначе почему этих задн… — Он закашлялся и, покраснев, поправил себя, —заявок больше?

Смерть в горах 
Death on the Mountain, 1961
Пер. А. Вий

Его хижина стояла на склоне горы. Часто он поднимался на вершину и смотрел вниз, к подножию. На белом снегу его красные сандалии казались двумя каплями крови. 
Там, в долине, жили и умирали люди, а он наблюдал за ними. 
Над горой проплывали облака, принимая причудливые формы. Иногда он видел в них корабли, лошадей или замки, но чаще — нечто знакомое лишь ему одному и только по снам. В странных очертаниях облаков он узнавал образы из своих видений.
Одиноко стоя в дверях хижины, он любил смотреть, как из росы выныривает солнце. В долине говорили, что на самом деле солнце не восходит — просто земля круглая, как апельсин, и крутится, поэтому по утрам пылающий шар солнца будто подскакивает в небо.
«Но почему земля вращается? И почему солнце пылает? И почему вы не падаете в небо, когда оно переворачивается вверх тормашками?» — однажды спросил он. 
Ему ответили, что так было всегда: не только сегодня, но и вчера, и позавчера. Мир устроен так от начала времён. Почему — жители долины объяснить не могли. 
По ночам он смотрел на звёзды и огни в долине. Огни в урочный час гасли, но звёзды — нет. Они были слишком далеко и не слышали вечернего колокола. 
Одна звезда на небе светила особенно ярко. Каждую третью ночь она низко висела над заснеженной вершиной, и он поднимался поговорить с ней. Но звезда молчала. 
Он отсчитывал время по её трёхдневному ходу. Три дня составляли его неделю, а у людей долины — семь. Ее жители не могли представить себе землю Саарбы, где вода течёт вверх, где листья горят голубым пламенем, не сгорая, и где неделя длится три дня.
Раз в год он спускался в долину, разговаривал с её народом и иногда даже видел для него сны. Местные называли его пророком, но их дети кидали в него палки. Он не любил детей, поскольку видел на их лицах печать зла, в котором им предстоит жить.
С последнего спуска в долину минул уже год. Однажды он покинул свою хижину и снова отправился вниз. На рынке он попытался заговорить с людьми, но никто не ответил и даже не взглянул на него. 
Он кричал, но все словно оглохли. 
Он коснулся плеча женщины, чтобы привлечь внимание, но рука прошла насквозь, а женщина двинулась дальше. Тогда он понял, что за ушедший год умер. 
Он вернулся к своей хижине. На дороге, где когда-то упал и поднялся, он заметил что-то лежащее в снегу. Позже люди из долины унесли это с собой, выкопали могилу и похоронили. 
Шло время. 
С порога хижины он смотрел, как облака оплывают гору, принимая странные формы. Иногда в них виделись птицы, мечи или слоны, но чаще — нечто, знакомое только ему. Эти образы он уже встречал в своих снах о земле Саарбы, где хлеб пекут из звёздной пыли, где унция равна шестнадцати фунтам, и где часы с наступлением ночи отсчитывают время вспять. 
Однажды на гору поднялись две женщины. Они прошли сквозь него в хижину и стали осматриваться.
— Нету их туто, — сказала старшая. — Не разумею, куда могли запропасть его сандалии. 
— Ступай-ка домой, — ответила младшая. — Темень уж. Как рассвет придёт, сыщу их. 
— Не боязно? 
— Пастырь овец своих не покинет. 
Старшая женщина побрела в долину. Землю уже окутала тьма. Младшая зажгла свечу — похоже, она боялась темноты. 
Он смотрел на незваную гостью, но та его не замечала. Волосы её были черны, как ночь, глаза — велики и ярки, а вот лодыжки — толстоваты.
Она сняла одежду и легла в постель, а во сне беспокойно заворочалась и сбросила одеяло на пол. 
Свеча продолжала гореть на столе. Её свет падал на маленькое чёрное распятие в ложбинке между белых грудей. Оно приподнималось и опадало в такт дыханию.
Пробил вечерний колокол, возвещая, что настала третья ночь и пора подниматься на вершину.
За дверью выла и бушевала буря, но женщина не просыпалась. 
Он шагнул в ненастную ночь. Ветер был жесток, как никогда. Сердце сжалось от страха, но звезда ждала. 
Становилось всё темнее, всё холоднее. Позёмка стлалась по земле, заметая то место, где он когда-то упал. 
Наутро женщина нашла в подтаявшем снегу красные сандалии и отнесла их в долину. 
— Чудной сон мне привиделся, — сказала её старшая подруга. — Крест, а на нём человече корчится. 
Младшая перекрестилась: 
— Христус? 
— Нет. Кричал о какой-то Саарбе и забвении. 
— Про оную не ведаю, — ответила младшая. — Небыль какая-то. 
— Но он так кричал. Я помню. 
— Сны — токмо сны. Что есть, то есть, а чего нету — того и нету. 
— Всяко бывает, — пожала плечами старшая. 
Облака, как прежде, принимают странные формы. Иногда в них можно увидеть повозки, лебедей или деревья, но чаще — то, что водится только в земле Саарбы. 
Облака равнодушны. Они продолжают обтекать обезлюдевшую вершину. 

Медвежья услуга
Bear Possibility, 1960
Пер. А. Вий

Приходилось ли вам наблюдать, как будущий отец расхаживает по приёмной роддома, прикуривая сигареты одну за другой, обычно не тем концом? Если да, вы знаете, каково приходится бедолаге.
Но это ещё цветочки, видели бы вы Джонатана Куинби! Мечется по коридору возле родильного отделения и не просто прикуривает со стороны фильтра, но так и смолит, не замечая разницы
Ему и впрямь есть о чём беспокоиться. Всё началось с того вечера, когда он с женой последний раз посещал зоопарк. «Последний» в обоих смыслах. Куинби теперь обходит зоопарки десятой дорогой, как и его супруга. Видите ли, она упала…
Но тут стоит сделать краткое отступление. Так вам будет проще понять, что же произошло тем вечером. В молодости наш Куинби здорово увлекался магией — настоящей магией, а не какими-то там фокусами. Но, увы, с заклинаниями и наложением чар у него так и не сложилось, в отличие от прочих учеников. 
Разве что кроме одного... было одно заклинание, которое позволяло Куинби превращать человека в любое животное, какое только вздумается, а потом обратно, произнеся это заклинание задом наперёд. Кому-то злому или мстительному такая способность пришлась бы весьма кстати, но он такими пороками не обладал и после нескольких опытов с добровольцами, вызвавшимися на это дело из любопытства, никак её не использовал..
Десять лет назад, тридцати лет от роду, Куинби женился по большой любви и воспользовался заклинанием снова, чтобы утолить любознательность своей супруги. Когда он рассказал о своей сверхъестественной способности, та не поверила, вынудив подтвердить слова делом, и ему пришлось ненадолго превратить её в сиамскую кошку. После чего жена взяла с него обещание никогда не пользоваться этим заклинанием снова, и он свято его держал.
Если не считать одного раза: того вечера, когда они ходили в зоопарк. Вокруг не было ни души, Куинби шли по тропинке, которая вывела их к глубоким медвежьим ямам. Они поискали их обителей, но те уже удалились ночевать в пещеру. Затем… короче, его жена слишком сильно перегнулась через перила, потеряла равновесие и упала в яму, но, чудесным образом отделалась лёгким испугом.
Она поднялась и приложила палец к губам, показывая на вход в пещеру. Ясно, понял Куинби, хочет, чтобы он её вытащил, но тихо, ведь любой звук может разбудить медведя в берлоге. Куинби кивнул и уже собрался искать сотрудников зоопарка, но тут громкий вскрик жены заставил его обернуться… и он понял, что помощь к ней попросту не успеет.
Из пещеры уже вышел молодой медведь-гризли. Грозно рыча, он направлялся к его жене, готовый убивать.
Спасти её могло лишь одно, и Джонатан Куинби этим воспользовался. Медведи-гризли медведиц-гризли не убивают.
Одна беда: их посещают другие идеи. Куинби, бессильно заламывая руки, с мучением смотрел на то, что происходит с его женой в яме. Вскоре гризли удалился в берлогу, и Куинби, готовый в случае опасности вновь превратить жену, задом наперёд прочитал своё заклинание. Вернув ее в надлежащий вид, он посоветовал поискать среди камней точки опоры и немного подняться к нему. Это позволит вытащить ее за руки. Через несколько минут его супруга благополучно выбралась из ямы. Побелевшие от пережитого потрясения, Куинби подозвали такси и отправились домой. Там они условились никогда не вспоминать этот случай. Выбор был не велик: не окажи Куинби жене эту близкую к медвежьей услугу, мог бы стать свидетелем ее смерти.
Несколько недель они держали данное самим себе обещание, но затем… Что ж, пара уже десять лет жила в браке и хотела детей, но те никак не получались. И вот спустя три недели после ужасного происшествия в яме его жена... забеременела!
Видели когда-нибудь, как будущий отец с донельзя встревоженным видом расхаживает по приёмной роддома? А теперь представьте себе Куинби, который прямо сейчас в ожидании мечется по коридору возле палаты жены. Ну и чего он может дождаться?

Ещё не вечер
Not Yet The End, 1941
Пер. А. Вий

В свете внутри металлического куба присутствовал зловещий оттенок зеленого. Этот оттенок передавался мертвенно-бледному существу, застывшему перед пультом управления. 
За его семью циферблатами, следил, не моргая, единственный фасетчатый глаз во лбу. Так продолжалось с тех пор, как его обладатель покинул Ксандор. Народ, к которому принадлежал Кар-388Y, не знал, что такое сон. И что такое милосердие — тоже. Хватало единственного взгляда на жестокое лицо и резкие черты фасетчатоглазого.
На четвертом и седьмом циферблатах замерли стрелки. Значит, и сам куб застыл относительно непосредственной цели. Кар верхней правой рукой дернул рычаг стабилизации, затем встал и потянулся, разминая затекшие мышцы.
— Прилетели, — начал он, повернувшись к соседу по кубу, существу того же самого вида. — Первая остановка у звезды Z-5689. В ее системе девять планет, но жизнь обнаружена только на третьей. Будем надеяться, что найдем там подходящих рабов для Ксандора.
— Да, будем. — Лал-16B, просидевший все путешествие в абсолютной неподвижности, тоже встал и потянулся. — Вернулись бы на Ксандор героями и купались в славе, пока флот летает сюда. Только не слишком-то обнадеживайся. Успех в первом же месте — чудо. Скорее всего, придется заглянуть на тысячи планет.
— Значит, обыщем тысячи, — пожав плечами, ответил Кар. — Лунаки вымирают, нам позарез нужны рабы. Без них рудники встанут, и тогда нашей расе конец.
Он снова сел за пульт управления и потянул рубильник панорамера, показывавшего то, что творится внизу.
— Мы сейчас над ночной стороной третьей планеты. Все затянуто облаками. Перехожу на ручное управления, — сообщил Кар и принялся нажимать кнопки. — Взгляни-ка на панорамер, Лал, — позвал он через несколько минут. Равномерное распределение огоньков, то есть город! Планета действительно обитаемая!
Лал занял место за соседним пультом, отвечавшим за оружие. Теперь он тоже изучал показания циферблатов.
— Опасаться нечего. Над городом нет даже слабенького защитного поля. Научные знания этой расы скудные. Нападут — превратим в пыль с одного выстрела.
— Отлично, только не забывай: наша цель не уничтожение... ну, пока. Нам нужны биологические образцы. Если окажутся пригодными, можно будет и в пыль превратить. Только пусть флот сначала закроет потребности Ксандора в рабах. А потом уничтожим, но не город, а всю планету. Мало ли, вдруг разовьются и станут мстить своими набегами.
— Ясно. — Лал подкрутил одну из ручек. Я сейчас активирую меграполе, и мы станем невидимыми во всех спектрах, кроме ультрафиолета. Но глаза местных вряд ли его улавливают, если судить по солнечному излучению.
Куб пошел на снижение, свет внутри поменялся от зеленого к фиолетовому, а потом и за его пределы. Наконец корабль мягко остановился, и Кар запустил механизм воздушного шлюза. Они вышли из куба.
— Гляди, — обратился Кар к стоявшему позади него Лалу, — парочка двуногих. Две руки, два глаза — довольно похожи на лунаков, хоть и меньше. Их-то мы и заберем в качестве образцов.
Кар поднял левую нижнюю руку, которая трехпалой ладонью сжимала тонкий стержень, обвитый проволокой. Вначале Кар направил его на первое существо, затем — на второе. Из стержня не вырвалось ничего, что заметил бы глаз, но оба аборигена застыли, как статуи.
— Они не крупные. Одного потащу я, а ты бери другого, — предложил Лал. — Изучим их получше на корабле, только сперва вернемся на орбиту.
Кар огляделся при тусклом свете.
— Ладно, хватит и двух. Похоже, у нас тут самец и самка. Возвращаемся.
Через минуту куб поднялся в воздух и вскоре покинул пределы атмосферы. Кар дернул рычаг стабилизатора и присоединился к Лалу, который занялся образцами еще во время короткого взлета.
— Живородящие, — отметил Лал. — Пятипалые, руки способны выполнять довольно тонкую работу. но... Попробуем-ка самый важный тест, на интеллект.
Кар достал два парных набора шлемов. Первый дал Лалу, и тот надел один шлем на себя, другой — на изучаемый образец. А со вторым набором сам проделал тоже самое. 
Минуту спустя Кар и Лал уныло переглянулись.
— На семь баллов ниже минимума, — сообщил Кар. — Эту расу не обучишь даже самой черной работе в шахтах. Они не поймут и простейшие указания. Ладно, сгодятся хотя бы как экспонаты музея. 
— А что с планетой, уничтожаем?
— Нет. Глядишь, лет этак через миллион — если мы сами за это время не вымрем — они разовьются достаточно для наших нужд. Ладно, полетели к следующей звезде с шестью планетами.
***
Технический редактор «Милуоки стар» наблюдал в наборном цехе за версткой. Страница с местными новостями была почти готова. Метранпаж Дженкинс вставлял межстрочные пробелы, уплотняя предпоследнюю полосу.
— В восьмом столбце можно дать еще один материал, Пит, — сообщил он. — Примерно на тридцать шесть пиков. Среди отсеянного есть два подходящих текста. Какой взять?
Редактор взглянул на текст в верстатке, лежавшей на талере рядом с форматной рамой. За годы работы он научился мгновенно считывать даже перевернутые заголовки.
— Новость о съезде и пропажа на Обезьяньем острове, так? А черт с ним, публикуй материал о съезде. Разве кому-то интересно, что у директора зоопарка вроде как исчезла пара орангутангов?

Три совенка
Three Little Owls, 1961
Пер. А. Вий

(притча)

В старом дупле посреди глухого леса жили-были три совенка и мама-сова.
— Детки, никогда-никогда не вылетайте из дому днём, — наказывала им мать. — Не пристало совятам под солнцем летать, мы птицы ночные.
— Да, матушка, — хором отвечали совята.
Однако каждый про себя думал: «А почему нельзя-то? Вот бы попытаться разок и узнать».
Под присмотром совята вели себя паиньками, но как-то раз мать отлучилась.
Переглянулись совята, да и говорит один другому:
— Айда попробуем?
А третий подхватывает:
— Чего мешкать?
Вот и вылетели они прямиком под яркое солнце, только глаза-то у них для темноты хороши, а на дневном свету еле видят.
Первый совенок добрался до соседнего дерева. Сидит на ветке да моргает: больно уж ярко.
И вдруг — ба-бах! — выстрел снизу грянул да пуля просвистела, только перо из хвоста долой.
— Ух-ух! — вскрикнул совёнок и кинулся в родное дупло, пока охотник ещё раз не пальнул.
Второй совенок слетел на землю. Моргнул два разика и сидит, осматривается - а из куста лисица рыжая как выскочит!
Как зарычит да как кинется на совёнка!
— Ух-уух! — закричал совёнок и тоже помчался домой, еле-еле ноги унёс.
Третий совёнок ринулся ввысь что было мочи, пока крылышки не занемели. Потом вернулся к тому дереву, где дом родной, и уселся на самой его верхушке передохнуть.
Глянул вниз — а там на ветке притаилась большущая дикая кошка. Стережёт дупло, где у совёнка укромное гнёздышко, и знать не знает, что сам-то он наверху сидит.
— У-гу, — тихонько молвил совёнок, чтобы кошка не услыхала, и стал оглядываться да раздумывать, как же домой целым да невредимым попасть.
Видит — дерево колючее неподалёку растёт, туда и полетел. Отломил клювиком колючку и ухватил покрепче. Подкрался к кошке тихонько сзади да как вонзит ей ту колючку в мягкое место!
— Р-р-р-мяу! — кошка так и взвилась как ужаленная, и полетела вниз. Все сучки пересчитала, голову зашибла и упала охотнику прямо на макушку. Тот и сам не устоял, ещё и ружьё обронил. Ружьё выстрелило — ба-бах! — и попало в лисицу, что пряталась в кустах.
— О-хо, — вздохнул третий совёнок. Клювик у него шибко разболелся от той колючки, что так крепко держал да вонзал что было мочи, только он сгоряча и не заметил.
Возгордился совёнок, вернулся домой и стал братьям рассказывать, как одним махом погубил дикую кошку, охотника и лису.
— Тебе это всё небось привиделось, — засомневался один совёнок.
— Точно привиделось, — поддакнул другой.
— Вот увидите, как стемнеет — покажу, — ответил третий.
А кошку с охотником просто оглушило. Очухалась кошка, и поминай как звали. Потом и охотник очнулся, глядит — а ружьё-то лисицу подстрелило. Забрал он её и отправился домой.
Пришла ночь, и совята вылетели из дупла.
Искал третий совёнок, искал, да так и не нашёл ни дикой кошки, ни охотника, ни лисы.
— У-ух, — говорит, — ваша правда. И впрямь, видать, померещилось.
На том и порешили — права была матушка, опасно средь бела дня из дома вылетать. Одного охотник едва не застрелил, другого лиса чуть не сцапала.
Но пуще всех досталось третьему — вроде и привиделось, а клювик так разболелся, что за целый день ни крошки склевать не смог, так голодный и остался.
Мораль: Днём сиди дома. Дневные похождения до добра не доведут.

Круговорот
Runaround, 1942
Пер. И.Б. Иванова

Не сосчитать, сколько дней подряд он грузно шлепал по голодным лесам и голодным равнинам, поросшим кустарниками-заморышами, или брел по сочным зеленым берегам ручьев, несущихся к большой воде. А голод неизменно тащился рядом.
Похоже, он голодал уже целую вечность.
Вообще-то иногда удавалось кое-что перехватить, но обязательно какую-нибудь мелюзгу. Какую-нибудь финтифлюшку из тех, что с копытами, или из трехногих. Рослых среди них не попадалось. Слопаешь такую козявку и лишь раздразнишь свой аппетит — свой чудовищный, ненасытный аппетит динозавра.
Да и улепетывать эта мелкота умела здорово. Стоило ему увидеть кого-нибудь из них, пасть переполнялась слюной и он кидался, сотрясая землю, но эти пушистые бестии успевали прошмыгнуть между деревьев и скрыться. Он гнался за ними, сгибая в дугу тонкие стволы, попадавшиеся на пути, но мелкоты уже и след простыл.
Их тонюсенькие ножки бегали быстрее, нежели его массивные, внушительные ножищи. Один его шаг равнялся полусотне шажков этой мелочи, но они почему-то успевали сделать не полсотни, а сотню. Самое обидное, даже на безлесных равнинах, где вокруг — ни деревца, он и там не мог их поймать.
Сто лет непрерывного голода.
Он, королевский тираннозавр, властелин всего и вся, самая могущественная и несокрушимая боевая машина из плоти и костей, какая только появлялась под этим солнцем, был способен уничтожить любого, кто осмелится встать у него на пути. Но они не вставали у него на пути. Они убегали.
Эта мелкота, эта противная мелюзга. Они убегали. Некоторые улетали. Были и такие, что скакали с ветки на ветку. Он гнался за ними, не отставая ни на шаг, а потом… потом они вспрыгивали на дерево, которое превышало его двадцатипятифутовый рост и было достаточно крупным — не выдернешь из земли. Эти наглые твари раскачивались в каких-нибудь десяти футах от его могучих челюстей и острых зубов. Он ревел в голодной ярости, а они лишь скалились и тараторили на своем невразумительном языке.
Голод. Днем и ночью — только голод.
Сто лет хронического недоедания. Он был последним из своего племени. Давно уже не осталось тех, кто отважился бы бросить ему вызов и сразиться с ним, и кем он, победив в битве, смог бы наполнить свой желудок.
Его синевато-серая кожа болталась обвислыми складками, а внутренности все усыхали и усыхали от нескончаемой боли и приступов голода.
Он не отличался цепкой памятью, но все же смутно помнил: когда-то жизнь у него была совсем иной. Он был помоложе и неистово бился с теми, кто не убегал, а принимал вызов. Правда, они уже и тогда попадались редко, но временами ему везло. И каждый поединок кончался его победой и гибелью противника.
Что и говорить, то были достойные противники. Взять хотя бы того бронто… бронто… в общем, закован был весь в броню, да еще с жуткими острыми шипами по всей спине. Того и гляди, наскочит на тебя и вмиг располовинит. Или вот еще был один: трехрогий и с большущим костяным воротником. И все они передвигались, как положено, на четырех ногах. Правильнее сказать, они передвигались на четырех ногах, пока не встречались с ним. Потом им было уже некуда двигаться.
Он помнил и других, внешне почти похожих на него. Кое-кто из них был намного выше, чем он, однако и их он с легкостью убивал. Попадались и совсем громадины с маленькой головкой и неширокой пастью. Те не понимали прелести мяса и общипывали листья с деревьев или жевали траву.
Ведь жили же когда-то на земле великаны. И сколько пищи было в каждом из них… После поединка он мог насытиться до отвала и целыми днями дремать, переваривая съеденное. А потом можно было снова перекусить, если, конечно, настырные перепончатокрылые птички с длинными клювами и острыми зубами не успевали растащить остатки его роскошного пиршества.
Но даже если и успевали, его это не тревожило. Стоило шагнуть в любом направлении — и новый противник, новый поединок. Когда он был голоден, он убивал их ради пропитания. Когда не был — убивал просто так, чтобы немного развлечься и испытать радость битвы. И жилось ему тогда очень даже неплохо. В конце концов он поубивал их всех: и рогатых, и покрытых панцирем, и прочих уродов. Всех, кто бегал и ползал. Его могучая спина и бока были исполосованы шрамами тех давних сражений.
Да, жили же когда-то великаны. А теперь — одна мелкота. Мелюзга, которая только и норовит, что убежать, улететь или забраться повыше. Станут они сражаться, жди!
Были среди них такие наглецы, что дразнили его, бегая вокруг. И всегда, почти всегда оставались недосягаемыми для его клиновидных обоюдоострых зубов длиною в шесть дюймов. Пусть ему только попадется эта волосатая мелочь; р-раз, и их теплая кровь потечет по его чешуйчатой шее. Но они почти всегда ускользают.
То-то и оно, что «почти». Бывали все же приятные мгновения, когда его челюсти смыкались не впустую, но редко. И разве такой мелюзги достаточно, чтобы утолить непомерный голод королевского тираннозавра, повелителя всех прочих тираннозавров? Только где они? Похоже, повелитель остался без подданных.
Голод сжигал его изнутри. Жуткий, изнуряющий голод, который его постоянно куда-то гнал.
Голод гнал его и сегодня, заставлял топать по лесу напролом, сминая кусты и деревья, словно луговую траву. А мелюзга, как всегда, улепетывала от него прочь. Цок-цок — стучали их копыта, так-так — шлепали лапы бескопытных. Они убегали, убегали, убегали.
Лес эпохи эоцена буквально кишел жизнью. Измельчавшей жизнью, научившейся ускользать всеми доступными способами. Эта жизнь уже не примет вызов и не станет сражаться, сотрясая землю своим громоподобным ревом и заливая окрестности потоками крови, как бывало, когда один великан шел на другого. Она, эта жизнь, заставит тебя играть в догонялки, ибо не хочет ни сражаться, ни погибать.
И так везде, даже в горячих болотах. В них водились скользкие твари, снующие в мутной воде, но поди их поймай. Плавают они, точно живые молнии, а потом шмыгнут себе в гнилое бревно. Только его располосуешь — их уже и там нет.
Темнело. Он заметно ослаб, отчего каждый шаг отзывался в теле пронзительной болью. Он голодал уже сотню лет подряд, но боль была куда хуже голода. Однако сейчас даже слабость не позволяла ему остановиться. Нечто гнало его дальше, заставляя пыхтеть от натуги.
Это нечто сидело на большом дереве, уцепившись за ветку. Ях! Ях! Ях! — монотонно и насмешливо повторяло оно. Обломанный кусок другой ветки царапнул его по спине, не причинив вреда. Но то было оскорблением властелина. Может, это нечто намерено сражаться? Надежда на бой придала ему сил.
Он изогнулся и кинулся на ветку, задевшую его. Та разлетелась в щепки. Тогда он поднялся во весь свой рост и протрубил вызов маленькому нечто, засевшему в вышине большого дерева. Однако нечто не собиралось спускаться; оно продолжало свои «Ях! Ях! Ях!» и трусливо пряталось.
Он со всей силой вцепился в ствол дерева, но тот был толщиною в пять футов и даже не покачнулся под его напором. Недоуменно взревев, он дважды обогнул дерево, затем побрел навстречу сгущающейся темноте.
Впереди на молоденьком деревце сидело маленькое серое пушистое нечто. Он метнулся туда, но, когда его челюсти перекусили ствол, пушистого комочка там уже не было. Он опоздал; серое нечто успело спрыгнуть на землю и затеряться среди теней.
Стемнело. Он различал лишь очертания деревьев, пока не выбрался за залитую лунным светом равнину. Нечто продолжало его гнать. Маленький живой комочек находился слева от него, примостившись на корточках среди голой земли. Он бросился туда. Нечто не шевелилось, пока он не оказался совсем рядом. Тогда с внезапностью молнии нечто юркнуло в какую-то щель и пропало.
После этого он уже еде переставлял ноги, и мышцы с большой неохотой сгибались и разгибались.
На рассвете он вышел к реке.
Сил почти не осталось, но он все-таки подошел к воде, погрузил в нее свою массивную голову и стал шумно пить. В животе заворочалась грызущая боль. Она вдруг сделалась невыносимой, затем притупилась. Он продолжал пить.
Напившись, он медленно и грузно осел в прибрежную жижу. Нет, он не упал; просто ноги начали подгибаться, пока он не оказался по брюхо в теплой вязкой глине. Восходящее солнце светило ему прямо в глаза. Он не шевелился. Боль, что раньше жила у него в животе, охватила все тело. В ней уже не было прежней остроты. Боль была тупая; не столько боль, сколько болезненная слабость.
Солнце успело подняться и теперь медленно опускалось.
Глаза его подернулись дымкой. Над ним летали мелкие крылатые твари, чертя ленивые и трусливые круги. Крылатые твари вполне годились в пищу, но они не желали спускаться вниз и сражаться.
Когда стемнело, появились другие твари. Их глаза — целый круг глаз — сверкали в двух футах над землей. Он слышал возбужденное тявканье, сменившееся воем. Опять мелюзга, годная в пищу, но не желающая быть убитой и съеденной. Та самая измельчавшая жизнь, что заставляла его играть в догонялки.
Круг сверкающих глаз. Крылья, хлопающие в лунном небе.
Пища была повсюду, но ускользающая, готовая дать деру, едва только завидит или заслышит его. Пища, у которой были слишком острые глаза и чуткие уши, никогда не подводившие ее. Мелкота. Мелюзга, предпочитавшая убегать, а не сражаться.
Он лежал головой к реке, почти у самой кромки воды. Утром, когда в глаза ему вновь заглянуло красно-оранжевое солнце, он кое-как сумел доползти до воды. Пить, он очень хотел пить. Он напился вдоволь… до судороги, всколыхнувшей все его тело. Тогда он уронил голову в воду и затих. Насовсем.
Крылатые твари начали медленно снижаться.

Как стать убийцей 10 простых шагов
Ten Tickets to Hades (Murder in Ten Easy Lessons), 1945
Пер. А. Вий, Л. Козлова

В убийстве нет ничего романтичного. Дело это грязное, и вряд ли вам понравится.
Если как следует разобраться, приятного в убийстве не больше, чем в препарировании лягушки, сдохшей пару недель назад. И воняет похоже, так что захочется поскорей спалить эту мерзость в печке.
Ну вот, самое время отложить книгу. Не хотите? Что ж, тогда пеняйте на себя.
Вам бы не понравился Морли Эванс, он вообще мало кому нравился. Кстати, вы, возможно уже читали о нём в прессе, но знаете под другим именем. Он представлялся как Дюк Эванс. Но это позднее. В детстве его называли Вонючкой.
Да уж, «Вонючка» звучит как издёвка. Обычно так оно и есть, но не всегда. Порой дети дают прозвища удивительно метко. На самом деле от него ничем не воняло — в детстве родители заставляли его периодически мыться. А возмужав, Эванс стал щегольски одеваться и укладывать волосы, но весь был какой-то скользкий. Хотя, может, я предвзят, и так только казалось… правда, он действительно пользовался бриллиантином.
Ладно, мы забегаем вперёд. Вернёмся к Вонючке Эвансу и его первому уроку. Тогда ему было четырнадцать, и он путался с шайкой, которая каждый субботний вечер обворовывала дешевые магазинчики, набивая карманы всякой мелочевкой. Большинство настолько поднаторело в этом деле, что их очень редко ловили.
Возглавлял шайку Гарри Каллан. Он был чуть постарше остальных и при связях. Гарри мог взять долларов на двадцать улова, всяких бритвенных лезвий в пачках, патефонных иголок и тому подобного, и загнать это за пять баксов наличными. Благодаря такой способности, мощным кулакам и преимуществу в размере он верховодил бандой.
Можно сказать, что Вонючка Эванс получил свой первый урок убийства в тот день, когда Гарри Каллан задал ему хорошую взбучку. Без особой причины. Просто время от времени Гарри мутузил приспешников, чтобы не зарывались.
Это произошло на улочке за кегельбаном, в котором часть ребят из шайки иногда расставляла кегли. Началось с обзывательств — в основном от Гарри Каллана — а затем Гарри набросился на Вонючку Эванса с кулаками и хорошенько его вздул.
Для Вонючки такое было внове. Весь его опыт в драках ограничивался избиением малышни, так что продержался он не долго. Его бросили лежать на улочке, сквозь слёзы проклиная обидчика и утирая кровь под разбитым носом. Не то чтобы его так уж сильно отделали. Он запросто бы мог встать и получить добавки, но, несмотря на ослепляющий гнев и ненависть, не был дураком. Понимал, что плетью обуха не перешибёшь.
— Итак, пока он там лежал, ему под руку подвернулся булыжник. Тогда-то маленький чертяка и прошептал на ухо:
— Мочи его, мочи гада!
Только ничего не вышло. Гарри Каллан выбил камень из руки, ударом в морду сломал три зуба и спокойно зашёл в кегельбан через заднюю дверь.
Да и все равно ничего бы не вышло. Вонючка бы не бросил камень, во всяком случае в голову. Сдрейфил бы, потому что ещё был не готов к убийству.
Оклемавшись, он пошёл домой.
Если браки (как говорят) заключаются на небесах, то убийства, наверное, проходят по ведомству Сатаны.
Конечно, в ад больше никто не верит — по крайней мере, в реальный ад с красными чертенятами, бегающими с вилами, и так далее.
Но ад всё-таки должен существовать, ведь убийства проходят по его ведомству. Чтобы объяснить, откуда они берутся, человек должен верить в преисподнюю. Ну, а раз нам нужно что-то вроде нее, давайте придерживаться классической модели. Если уж решили, что ад существует, давайте изобразим его как следует, чтобы и красные чертята, и огонь — все как полагается.
Другими словами, распишем во всех красках. Представим красного чертёнка, который радостно посмеивается, пока Вонючка Эванс возвращается домой после взбучки за кегельбаном.
А теперь представим, как этот чертёнок разговаривает с самим большим боссом.
— Отличный материал, Босс. Мерзкий шпанёнок чистейшей воды. Далеко пойдёт, Босс.
— Ты преподал ему первый урок?
— Ага, – мотнул головой Красный Чертенок. — Только что. Ещё пару-тройку раз подтолкнуть, и он не подкачает.
— Порядок, он твой. Ни на шаг от него.
— Не сомневайтесь, Босс, — сказал К.Ч. — Я буду при нем. Глаз с него не спущу.
Таков был Вонючка Эванс в четырнадцать. В пятнадцать его поймали на краже запасного колеса. Далее ночь в кутузке, а потом выяснилось, что он — малолетка, и его передали соответствующим органам. В кутузке Вонючка разговорился с рецидивистом и получил урок обращения с заточкой.
В камере было темно, только через дверную решётку падала на пол бледно-жёлтая трапеция света, расчерченная параллельными чёрными линиями. По ней побежал таракан, но опущенная с нар ножища в грубом ботинке его раздавила.
– Если надо будет кого пырнуть, ты заточку-то в ране крутани – запусти воздуха, и твоему парню хана — ни заорать не успеет заорать, ни ответку кинуть. Вот почему широкий клинок получше. Внутрь больше воздуха попадает. А от стилетишек никакого толку. С ними надо или сразу в сердце, или дырявить по полной.
Это было уже что-то. Ценный урок. Вонючка подумал о Гарри Каллане.
В одной из соседних камер орал как резаный какой-то булдос, допившийся до белой горячки. Ему мерещились тарантулы. Вонючка Эванс содрогнулся.
За кражу колеса ему дали условно.
Но ещё до конца срока он снова вляпался в неприятности и на этот раз получил полгода в исправительной колонии для малолеток. Полгода пошли на пользу: он многому научился. Не вдаваясь в неприятные подробности, давайте рассматривать это как уроки с третьего по пятый и считать собственные подсчёты скромными.
В пятнадцать Вонючка вышел на свободу, но выглядел взрослее. Да и ощущал себя так же. Домой он решил не возвращаться: дома пришлось бы искать работу и всё время отчитываться инспектору по делам несовершеннолетних. Замучили бы проверками. Вот он и послал всех к чертям собачьим.
Вонючка заглянул домой ровно настолько, чтобы разжиться шмотками и достать из щербатого чайника заначку на квартплату. Там было двадцать пять баксов.
Затем он вскочил в грохочущий товарняк и спрыгнул с него при виде обходчиков близ узловой станции в Спрингфилде.
В Спрингфилде Вонючка снял дешёвую комнатушку и стал зондировать город. Когда деньги почти закончились, он вернулся к одной бильярдной, где чуть раньше заметил на окне объявление: «Требуется мальчишка-помощник».
Это была бильярдная «Акме», и управлял ею Ник Честер. Возможно, вы о нём слышали. Если жили в Спрингфилде, уж точно должны его знать.
Смуглый такой коротышка, но ловкач. Он носил двухсотдолларовые костюмы и курил пятидесятицентовые сигары, а жил в шикарном особняке на окраине и ездил на машине, переделанной под заказ. Все навороты, если понимаете, о чём я. И это на доходы от маленького бильярдного зала, который приносит от силы долларов тридцать в неделю.
Ник сдвинул двадцатидолларовую фетровую шляпу на затылок и осмотрел Эванса цепким взглядом, видевшим его как облупленного.
— Тебе сколько лет, парень?
— Двадцать.
— Видать, только откинулся? — Ответа Ник не ждал. — Ладно, мне по барабану, главное что б не в розыске.
Вонючка покачал головой
— Ну и как тебя звать? — продолжал Ник.
Вонючка уже выбрал.
— Дюк, Дюк Эванс.
— Ну лады. Пока будешь отвечать за расстановку шаров, а там поживем — увидим.
Итак, Дюк двинулся к бильярдным столам. Наблюдая за Ником Честером, он понял, каким хочет стать. Костюм-двойка с белой гвоздикой в петлице, дорогие сигары, непроницаемые, но проницательные глаза и полные карманы бабла — вот это по нему.
Власть. Вот что ему нужно. Ради нее он готов вкалывать, красть; ради нее он бы даже совершил...
Вероятно, в аду возликовали. Если таковой существует, разумеется. Всё шло как по маслу. Чувствовалось, что Красный Чертёнок времени даром не терял.
— Способный попался, – радовался К.Ч. – Можно сказать, шестой урок усвоил, босс. Ещё годик, и...
— Не спеши. Пусть заматереет. Осечки быть не должно.
— Вот увидите, Босс, он окончит с отличием. Хотите сказать, мне ждать ещё два-три года?
— Да, пусть заматереет. Ещё пять-шесть лет.
К.Ч. в ужасе сглотнул:
— Так долго? О, Господи!
Как вы понимаете, после таких слов его заставили прополоскать рот серой.
Назовём следующий урок седьмым. Вонючка получил его в восемнадцать. Он уже начинал походить на настоящего Дюка Эванса. И пусть он носил всего-навсего тридцатидолларовые костюмы, стрелки на его брюках всегда были острыми, точно острие бритвы.
Теперь он собирал не шары в треугольник, а дань. Суммы были небольшими, но многочисленными. В этом и заключались метод и сила Ника: тысячи мелких ручейков сливались в большой поток дохода. Постепенно Дюк узнавал об этих ручейках всё больше.
Однажды он заявился в цветочный магазин на Гроув-стрит и стремительным шагом прошёл в подсобку, где коротышка-хозяин работал над венком.
— Привет, Ларкин, — осклабился Дюк. — Время платить. С тебя сорок баксов.
Хозяин не улыбнулся в ответ.
— Не могу себе позволить такую сумму и сегодня утром сказал об этом мистеру Уэскоту из вашей организации. Я и без того работаю в убыток, с тех пор как начал платить...
Дюк больше не улыбался, в его взгляде появился лёд.
— У меня приказ их взыскать. Ясно?
— Но послушайте, у меня нет сорока долларов. Я еще не полностью заплатил за аренду. Я не могу...
Он попятился, на его лице мелькнул страх. Зря он его показал. Ведь прежде Дюка Эванса никто не боялся. К тому же цветочник тоже был маломерком. А еще этот лопух перепугался до полусмерти.
Дюк мог ничего не делать, просто уйти и нажаловаться боссу. Прислали бы кого-нибудь из громил. Но его столь простой вариант не устроил.
Наотмашь ударив Ларкина по левой щеке, Дюк сбил с него очки и, наступая на пятящегося цветочника, тут же отвесил оплеуху с другой стороны.
А затем снова и снова да так, что голова коротышки моталась из стороны в сторону, и в завершение со всей силы врезал под дых. Ларкин скрючился пополам, его вырвало.
Дюк отступил:
— Это тебе на затравку. Ну что, может, наскребешь сорок баксов?
Сорок баксов Дюк получил. На обратном пути к начальству он купил себе сигару. Сигары, как и сигареты, ему не нравились, но с этого момента Дюк собирался курить. В его петлице красовался бутон белой розы, взятый из вазы на выходе от Ларкина.
Ещё он навел блеск на туфли, хоть те в этом не нуждались. Настроение у него было приподнятое.
Ник Честер глянул на белый бутон. Его бровь приподнялась на полмиллиметра, но Дюк такой мизер даже не заметил.
Дюк скентовался с Тони Барриа — ну, насколько вообще удавалось с Тони.
Тони, как и Ларкин, тоже был коротышкой, но не из тех, что позволяют себя затирать. Он был торпеда.
Хладнокровный и всегда настороже, Тони двигался с кошачьей грацией, но так проворно, что казался дёрганым. По правде говоря, с ним ты не мог расслабиться. Казалось, хлопни его по спине — взорвётся. Возможно, блатной жаргон позаимствовал слово «торпеда» специально под Тони. Однако после нескольких партий в снукер ему можно было развязать язык с помощью кьянти, как с понтом называли итальянское красное вино. Ну, а Дюк держал у себя в комнате кьянти, поскольку хотел от Тони кое-чему научиться. У Тони он брал уроки того, что положено знать амбициозному молодому человеку.
Например: «Слушай и запоминай: решил пустить в дело пушку — бери сорок пятый, не ошибёшься. Не связывайся с пугачами. И знаешь почему? Если попадёшь в плечо или ногу из какой-нибудь пукалки, это всё равно что комариный укус. Из неё надо метить в голову или сердце. Выстрел в брюхо тоже смертелен, но твой противник чутка проживёт. Может даже успеет тебя сдать, понял? А крупным калибром куда ни попадёшь — свалит с ног как бейсбольная бита».
«Но если носишь ствол просто на всякий случай, то и тридцать второй сойдёт. Лёгкий и под пиджаком не видать».
Конечно, это был обычный трёп, но, если не хлопать ушами, даже из него можно выудить полезное. Например, как обдурить тест, чтобы не нашли следы пороха на коже. Впрочем, если вы этого не знаете, то лучше не знайте дальше. Я не даю уроков, а просто рассказываю о них.
Тони шагу не мог ступить без любимого ствола. Заточки он считал слишком бабскими, кулаки были для горилл, а пушки Томми — для дебилов, неспособных научиться стрельбе из пистолета.
«Да что там, я хоть сейчас бы вышел со своим «сорок пятым» против автомата. Хватит и выстрела, но я успел бы сделать ещё три, пока противник разворачивается со своей бандурой, пока целится...»
Дюк Эванс почерпнул от Тони довольно много, но так и не научился одному: не бояться своего наставника. И все же, готовясь к решающему моменту, рассчитывал на его поддержку. Тони был не в восторге от Ника, и Дюк всячески подливал масла в огонь.
Дюк выждал несколько лет. Он погряз во грехе, возмужал, вырос в собственных глазах и в глазах банды. Приобрёл два пистолета, причём так, чтобы не отследили. Ещё обзавёлся винтовкой, но уже открыто и всем о ней рассказывал. Редкие охотничьи вылазки на природу преследовали одну цель: найти укромный уголок и потренироваться в стрельбе. О пистолетах и упражнениях с ними никто не знал.
Вскоре Эванс встал во главе отряда бойцов. Просто говорил им кого навестить и что именно сделать. Он от этой работы тащился.
Однажды он лично «посадил лимончик» в табачной лавке, которой управлял некто Перельман. Этот Перельман, вопреки совету, отказался сжульничать со ставками на лошадиных бегах, за что ему и подбросили в магазин лимонку. Дюк Эванс взялся за работу сам потому, что Перельман обозвал его сопляком и велел убираться вон.
Дюк Эванс больше не был молокососом.
«Ба-бах!» — услышал он, находясь в нескольких кварталах от магазина.
«Ну, и кто тут сопляк?»
Дюк сожалел, что Перельмана не было на месте, когда сдетонировала взрывчатка. Такое зрелище пропало! В тёмном переулке, где он стоял, незачем было делать каменное лицо, так что его выражение вам бы не понравилось.
Очень бы не понравилось. Впрочем, я уже предупреждал, что Дюк Эванс не самый симпатичный персонаж.
И вот вскоре он почувствовал, что готов. Готов взять власть в свои руки и стричь банкноты.
Дюк тщательно всё продумал и не собирался прибегать к грубым методам и даже к пистолету. Это было для дешёвок-мокрушников вроде Тони, но не для него.
Существовали причины подстроить всё как смерть от несчастного случая — будто Ника сбил водитель, скрывшийся с места происшествия.
И вот однажды Дюк угнал машину и спрятал её до темна, выжидая, когда Ник отправится домой, затем позвонил.
Всё было продумано до мелочей. Он попросит Ника немедленно встретиться: якобы, возникли проблемы. А раз пускать своих парней на порог не в правилах Ника, пусть сам... Ладно, детали не так уж важны. Достаточно, чтобы оделся и прошёл два квартала: расстояние слишком маленькое, чтобы дать себе труд выгнать автомобиль из гаража. А потом Нику придётся пересечь один перекрёсток.
Дюк с выключенными фарами припарковался в выбранном месте и оставил двигатель работать на холостых. Намеревался рвануть с места, как только Ник минует треть пешеходного перехода и сбить его, даже если он попытается пробежать вперёд или отскочить.
На углу горел фонарь, но возле автомобиля было темно. Неестественно темно. Ник ожидался с минуты на минуту. Дюк всецело сосредоточился на наблюдении, так что не услышал, как сзади к машине подкрались двое и разом распахнули обе двери.
Одним был Тони Баррия, другим Швед.
Тони сел рядом с Дюком и ткнул сорок пятым в рёбра. Вспомнив, какие раны этот калибр способен нанести человеку, наш герой покрылся холодным потом:
— Слушай, Тони, Я...
Ствол надавил сильнее.
— Заткнись. Езжай на север.
— Тони, я дам тебе...
Швед на заднем сиденье поднял пистолет и с размаху ударил Дюка рукояткой.
Но Красный Чертёнок вбежал в кабинет начальства только на рассвете (спрингфилдском, а не в аду). Он торжествующе ухмылялся и и с неистовым ликованием вилял хвостом со стрелкой на конце. 
— Босс, я только что его доучил! — фыркая от смеха, сообщил он. — Только что преподал ему последний урок. Теперь мой подопечный знает об убийстве всё. Его было вырубили, но он очухался прежде, чем те двое добрались к заливу и выучил последний урок, пока ему заливали цементом ноги. Слыхали бы вы, как он умолял! Даже рот кляпом заткнуть пришлось. Но парниша выучил урок и теперь знает об убийствах всё от и до. Да, его определённо можно выпускать. Он явно...
— Да, да, молодец, выпестовал. Уймись уже.
— Да уж, воспитал от и до, это точно.

Грядущее прошлое
Dark Interlude, 1951
Соавтор: Мак Рейнольдс
Пер.: М. Коркин

— Успокойся, парень, — проговорил шериф Бен Рэнд, окинув Алленби серьезным взглядом. — Я понимаю, разнервничаться было от чего, но если ты ни на полслова не соврал, то волноваться тебе не о чем. Все в порядке. Когда, говоришь, это случилось?
— Три часа назад, шериф. От нас до города не близко, вот и пришлось будить вас, шериф, — оправдывающимся тоном пояснил Алленби. — Да и сестра была в истерике, пришлось ее успокаивать. А потом еще и мотор не заводился...
— Вставать середь ночи мне не привыкать, парень, шериф обречен на двадцатичетырехчасовой рабочий день. Да и вообще еще не так и поздно, просто я сегодня решил лечь пораньше. Так что не извиняйся. Давай-ка лучше разберемся во всем толком. Так говоришь, ты — Лью Алленби? Что ж, Алленби в наших краях все знают. Славная фамилия. А ты часом не родственник ли Рэнса Алленби — того, что торговал фуражом в Каупервилле? Мы с ним вместе в школе учились... Ну да ладно. Давай лучше поговорим об этом вашем пришельце из будущего...
Президент Исторического института был настроен откровенно скептически:
— ...и тем не менее полагаю, что проект не осуществим. Все эти парадоксы вилами по воде писаны...
— Несомненно, сэр, вам прекрасно известно такое понятие, как дихотомия? — вежливо осведомился доктор Мэйтс, фигура, пользующаяся широкой известностью среди коллег-физиков.
Президенту это известно не было, и он почел за лучшее тактично промолчать, даже не выказав недовольства, что его перебили.
— Впервые сформулировал это понятие Зенон из Элей — греческий философ, живший почти за пять веков до появления древнего пророка, рождение которого послужило нашим примитивным предкам в качестве начальной точки летосчисления. Согласно дихотомическим парадоксам Зенона — так называемым апориям — движение невозможно, поскольку никакое расстояние не может быть окончательно преодолено: ведь сначала необходимо покрыть половину данного расстояния, затем половину остатка — и так далее, до бесконечности. В итоге какая-то часть дистанции все равно остается непреодоленной.
— Ничего подобного! — возмутился президент. — Ваш грек почему-то исходил из предпосылки, будто всякое целое состоит из бесконечного множества частей, являясь, таким образом, бесконечным и в целом. Однако давно уже известно, что бесконечное число частей составляют конечное целое. Вдобавок...
— Пожалуйста, сэр, — Мейтс поднял руку, сопровождая жест наилюбезнейшей из улыбок, — не надо понимать меня слишком буквально. Разумеется, сегодня всё мы прекрасно разбираемся в Зеноновых апориях. Однако — уверяю вас! — на протяжении многих веков лучшие умы человечества безуспешно ломали себе головы над этими парадоксами.
— Не совсем понимаю, доктор Мэйтс,— президент ответил физику столь же вежливой улыбкой, — что вы пытаетесь мне доказать. Извините мое невежество, однако я не могу взять в толк, что общего между дихотомией Зенона и планируемой вами экспедицией в прошлое?
— Это всего лишь аналоги, сэр. Скорее даже, метафора. Зенон сформулировал свою апорию об Ахиллесе я черепахе — и ученые древности оказались бессильны опровергнуть его. Но разве это мешало им преодолевать какие бы то ни было расстояния? Конечно, нет! Нынче мы с помощниками изыскали способ заслать нашего юного друга Джейна Обрина в прошлое. Парадокс самоочевиден: а что, если он возьмет, да и заредеет какого-нибудь собственного предка или еще каким-нибудь способом переиначит историю? И я не намерен утверждать, будто прямо сейчас готов растолковать вам, как этот парадокс разрешится при практическом путешествии во времени. Не сомневаюсь, что когда-нибудь умы более светлые, нежели наши, сумеют подобные временные парадоксы разрешить. Что же до нас — мы до той поры будем спокойно путешествовать во времени, подобно тому, как наши предки перемещались в пространстве, не задумываясь, парадокс это или нет.
Джейн Обрин не мог дождаться, когда же закончится эта велемудрая дискуссия.
— Не пора ли приступить к эксперименту? — вежливо кашлянув, поинтересовался он.
Президент передернул плечами, без слов выражая несогласие, но возражать не стал. Доктор Мэйтс бросил взгляд на часы и приступил к последнему инструктажу:
— Давайте подведем итог тому, что мы с вами не раз уже обсуждали, Джейн. По всей видимости, вы окажетесь в середине так называемого двадцатого века от Рождества Христова, хотя мы и не можем сейчас точно определить временных координат конечной точки вашего путешествия. В стране, куда вы попадете, распространен американо-английский язык, который вы уже изучили достаточно хорошо, так что трудностей общения с аборигенами не предвидится. Страна, о которой я говорю, находилась в Северной Америке и именовалась в те времена Соединенными Штатами; это явно чисто политическая формулировка, смысл которой нам сегодня не совсем ясен. Вернее даже совсем не ясен.
Одной из главных задач вашей экспедиции является выяснение вопроса, из-за чего человечество той эпохи подразделялось на различные государства, предпочитая их единому, планетарному, а также почему такое значение предавалось делению человечества на различные расы. Вам необходимо будет суметь приспособиться к окружающей обстановке, Джейн, причем ориентируясь в ней исключительно по собственному разумению — исторические сведения, которыми мы располагаем, чрезвычайно смутны, и наши сегодняшние знания не смогут служить вам существенным подспорьем.
— Лично я не жду ото всей этой затеи ничего хорошего,— вмешался президент, — но поскольку вы, Обрин, отправляетесь в эту экспедицию добровольно, я не имею права вам препятствовать. Прошу вас лишь об одном: помните, что главная задача — оставить информацию, которая должна до нас дойти; лишь получив ее, мы рискнем предпринять новые попытки проникновения в различные исторические периоды. Если ваша миссия: потерпит провал...
— Не потерпит, — уверенно заявил доктор Мэйтс.
Пожимая руку Обрину, президент лишь покачал головой, явно не разделяя оптимизма физика. Джейн Обрин подошел к установленному посреди зала аппарату и поднялся на небольшую передающую платформу. Ощутив, что внутри все сжалось в клубок от ожидания неизвестности грядущего прошлого, он сделал последний шаг к пульту и резким движением перекинул рычаг.
— Ладно, парень, — продолжал шериф, — значит, этот тип уверял, будто явился из будущего?
— Примерно из шестого тысячелетия, — кивнул Лью Алленби. — Он говорил, будто из три тысячи двести какого-то года, но на самом деле это означало четыретысячи лет после нас — у них там летосчисление сменилось, кажется, так...
— А тебе не приходило в голову, дружище, что все это попросту басни? Ты говоришь, словно поверил ему до конца...
— Действительно поверил, — облизнув губы, упрямо проговорил Элленби. Что-то в нем такое было, шериф... Он был такой же, но, как. бы это сказать, чуточку иной, все-таки... Не внешне — он мог бы родиться гдe угодно, хоть в Каупервилле, хоть в прошлом году. На что-то такое... Отличное от нас, если вы понимаете, что я хочу сказать. Словно в душе у него всегда царит мир. И как будто там, откуда он пришел, все такие же. И еще он был умный-просто поразительно, какой умный. И вовсе не свихнувшийся, ей-богу.
— И чем же он там в своем будущем занимался? — в ласковом голосе шерифа сквозила скрытая издевка.
— Учился. Вроде как студентом был. Или они там все студенты... Им удалось решить все проблемы производства и распределения, общественной безопасности и вообще... Похоже, там вовсе не думают о том, над чем :мы ломаем головы, — в последних словах Алленби прозвучало что-то вроде мечтательного сожаления. — Он отправился в прошлое, чтобы изучить наше время. Они там, оказывается, о нашем времени почти ничего не знают. Что-то произошло — какая-то заваруха на несколько сот лет, сгубившая книги и архивы. До них лочти ничего не дошло. Вот они и решили этот пробел заполнить.
Самую большую опасность представляло то обстоятельство, что о точном рельефе земной поверхности в этих местах сорок веков назад было практически ничего не известно. Они представления не имели, находились ли тогда в этом месте какие-нибудь строения.
Или — деревья. А стоит ему совместиться в момент финиша с каким-нибудь материальным телом — и его ждет мгновенная смерть.
Впрочем, Обрину повезло. В двадцатом веке он появился в воздухе футах в десяти над распаханным лолем. Падение все равно оказалось достаточно неприятным, однако мягкая земля — не камень. Он, правда, умудрился подвернуть ногу, но, кажется, не слишком сильно. Джейн поднялся на ноги — лодыжка болела, однако терпимо. Он огляделся по сторонам.
Уже сам по себе вид вспаханного поля служил достаточным подтверждением тому, что аппарат доктора .Мэйтса сработал вполне успешно: трудно было сыскать более явный признак минувших веков, где земледелие все еще оставалось неотъемлемой частью человеческой Экономики.
Примерно в полумиле от Обрина начинались густые .заросли — не парк, даже не упорядоченный лес его эпохи, где все живое тщательно контролировалось разумом человека, а дикий, свободно растущий, первобытный лес. Невероятно! Впрочем, теперь ему придется привыкать ко многому, о чем прежде он и помыслить не мог — ведь на всем протяжении истории этот период является самым неизученным. Так что еще очень и очень многое покажется ему невероятным...
В нескольких сотнях ярдов справа возвышалось кажое-то деревянное сооружение, при всей внешней примитивности являвшееся, несомненно, человеческим жилищем. Что ж, он не видел причин откладывать встречу с собратьями из двадцатого века. Джейн Обрин набрал в грудь побольше воздуха и, прихрамывая, направился по полю к дому.
Его неожиданное появление — прямо из воздуха среди поля — осталось, очевидно, незамеченным девушкой: она вышла на крыльцо как раз в тот момент, когда Джейн входил в ворота фермы.
Платье ее также выдавало свою принадлежность к иной эпохе — в его времена женские одеяния не ставили себе задачей откровенно привлекать внимание мужчин, тогда как одежда этой девушки была ярка, красива и старательно подчеркивала все плавные линии юного тела. Но не только это удивило Джейна: ему бросилось в глаза, что окраска губ обитательницы дома никак не могла быть естественной. Впрочем, ему случалось читать, что в примитивные эпохи женщины применяли для украшения лиц всяческие краски, помады, румяна... И вот теперь ему представился случай убедиться, что такая практика вовсе не вызывает отвращения.
Девушка улыбнулась Джейну — алые губы подчеркивали белизну зубов.
— По дороге идти было бы легче, чем напрямик через поле, — заметила она.
Глаза ее внимательно изучали Обрина и, обладай он большим опытом, то наверняка заметил бы во взгляде девушки потаенный интерес.
— Боюсь, я не слишком хорошо знаком с методами вашей агрикультуры, ответил Джейн, не без некоторого смущения пользуясь привычной лексикой. Здесь, я не нанес продукции вашего хозяйства непоправимого ущерба?
От удивления Сьюзен Алленби заморгала глазами.
— Ого! — проговорила она, изо всех сил стараясь не расхохотаться. Сдается мне, кто-то здесь позавтракал Вебстером. 
Глаза девушки внезапно расширились — она только сейчас заметила, что Джейн старается не опираться на левую ногу. 
— Что с вами, странник? Заходите — посмотрим, не могу ли я помочь. Почему...
Обрин послушно последовал за хозяйкой дома, хотя в речи ее он в лучшем случае понимал одно слово из двух. Но особого значения это не имело: Джейн чувствовал, как внутри у него зарождается и растет нечто новое, необыкновенное и необыкновенно приятное. Теперь он, кажется, понял, что имели в виду президент и доктор Мэйтс, говоря о временных парадоксах... 
Так, значит, он появился в твое отсутствие? — спросил шериф. — И как все это началось, ты не видел?
— Это было дней десять назад, — кивнул Алленби.
— Я тогда отдыхал в Майами — мы с сестрой уезжаем с фермы по очереди: и за хозяйством глаз нужен, да и друг-от друга даже при всей любви порой устаешь...
— Хорошо сказано, приятель. И твоя сестрица поверила байкам того парня?
— Да. И она видела доказательство его правдивости. Жаль, мне взглянуть не пришлось... Появился-то он прямо над свежевспаханным полем. Так вот, когда Сьюзи перевязала ему ногу, растяжение там, в общем,, не ахти какое было, ее потянуло из любопытства взглянуть— он же ей сразу прямо так все и выложил... Вот она и пошла по его следам — и вдруг они кончились. Вернее, начинались они в аккурат посередине поля. И первый отпечаток был здорово глубокий — словно он с высоты упал.
— А может, он с парашютом прыгнул, дружище? С самолета? Об этом ты не думал?
— И я, и сестра тоже. Только, по ее словам, если он с самолета прыгал, то потом, вадимо, съел парашют. Сью по всему его пути прошла — это несколько сот ярдов — и там по дороге не было никакого местечка, чтобы он мог парашют запрятать или закопать.
— И они так сразу и поженились? — снова спросил шериф.
— Через два дня. На машине я уехал, поэтому сестра запрягла лошадей, и они отправились в город — парень-то править лошадьми совсем не умел... В городе и юбвенчались.
— А брачное свидетельство ты видел, парень? Уверен ты, что они действительно... 
Губы у Лью Алленби сжались так, что побелели, и он наградил шерифа таким взглядом, что тот сразу же пошел на попятный:
— Вот и хорошо, дружище, и прекрасно, я ведь ничего такого в виду не имел... Не волнуйся ты так, парень!
Сьюзен послала брату подробную телеграмму, однако тот успел сменить отель, так что не получил известия и о замужестве сестры узнал только по возвращении на ферму — неделю спустя. Разумеется, он был весьма удивлен. Впрочем, Джон О'Брайен (Сьюзен несколько переиначила имя и фамилию мужа) оказался человеком приятным в общении, хоть и не без странностей.
Однако он был добр, умен и красив, и они со Сьюзен были без ума друг от друга Само собой, денег у Джейна — или Джона — в помине не было, в его эпоху они были не в ходу, о чем он сам сообщил новым родственникам. Но зато работником он оказался отменным, и руки у него росли откуда надо.
На семейном совете было решено, что Сьюзен с Джоном останутся на ферме до тех пор, пока О'Брайен не сориентируется в новой для него обстановке достаточно, чтобы начать зарабатывать самостоятельно. Надо сказать, свои способности на сей счет он оценивал весьма высоко. А подзаработав, намеревался постранствовать со Сьюзен по свету; таким образом он хотел приступить к изучению жизни XX века. 
Важнее всего было подготовить послание для доктора Мэйтса и президента Института — ведь от его получения зависела судьба дальнейших исследований.
Джейн рассказал Сьюзен и Лью, что прибыл сюда с билетом в один конец: аппарат доктора Мэйтса обеспечивал возможность перемещаться исключительно в прошлое. Обрин поведал им, что участвовать в эксперименте вызвался добровольно, сознательно смирившись с перспективой провести всю оставшуюся жизнь в далеком прошлом. Проведя здесь достаточно долгое время и написав на основании личных наблюдений обстоятельный доклад, который запакует в специальный контейнер, способный не разрушиться за сорок столетий, и поместит в такое место, где его в грядущем смогут найти — место это уже намечено и согласовано там, в Историческом институте. Он даже назвал им точные координаты этого места.
Услышав о том, что обитатели XX века сами заложили уже не одну капсулу времени, Джейн пришел в невероятное возбуждение: он точно знал, что в будущем ни одна из них не была обнаружена и тут же решил разузнать все подробности, чтобы включить в свой доклад — пусть старания предков не останутся неоцененными потомками.
Вечера все трое проводили в долгих разговорах.
Джейн рассказывал — и о своем времени, и о тех десятках столетий, что пролегли между его веком и этим; о триумфах человеческой мысли, достижениях в медицине, в психологии, социологии... А Сьюзен и Лью говорили о себе, о своем времени, описывали человеческие институты XX века; Обрину была интересна любая мелочь, всякая деталь здешнего быта.
Постепенно некоторое — невольное и тщательно скрываемое — недовольство Лью скоропалительным замужеством сестры сменилось искренней симпатией к новоявленному родственнику. И тут...
— И он так-таки и не признался тебе, кто он такой до самого сегодняшнего вечера? — переспросил шериф.
— Точно.
— И сестра твоя сама слышала, как он об этом сказал?
— Да... похоже, да. Сейчас-то ее и спрашивать об этом не стоит -я уже говорил, настоящая истерика... Грозит, что бросит и меня, и ферму... Но слышать-то она это слышала, шериф. Похоже, он здорово умел влиять на нее иначе бы она теперь так себя не вела.
— Не хочу сказать, будто сомневаюсь в твоих словах, парень, да только для всех было бы лучше, если бы твоя сестра эти слова слышала. С чего это все началось?
— Да я все время расспрашивал его — о том, о сем, что там у них и как. Вот и поинтересовался: как, мол, там, в будущем, с расовыми проблемами. Поначалу у него вид стал какой-то смущенный или, может, озадаченный, а потом он заявил, что помнит-де кое-что о расах, по истории изучал, но в его время, мол, никаких рас в помине нет, все, мол, слились в одну. Тут уж я на него глаза вылупил. «Что же, — говорю, — и в тебе негритянская кровь есть?» А он подумал-подумал и преспокойно так говорит, словно безделицу какую: «Что-то около четверти».
— Коли так, парень, то ты правильно поступил, — серьезно проговорил шериф. — Это уж точно.
— Понимаете, я просто взбесился! Он же на моей сестре женился, спал с ней! У меня все перед глазами так и поплыло от ярости, сам не помню, как за ружье схватился...
— Спокойно, спокойно, дружище, не волнуйся. Ты все правильно сделал.
— Но ведь это же так... неприятно! Он-то ничего не понимал...
— А какое это имеет значение, дружище? Сдается мне, ты переел той чепухи, которую этот твой тип нес. Из будущего он явился, видите ли! Эти ниггеры готовы на все, что угодно, лишь бы сойти за белых. Будущее — оно будущее и есть, никто оттуда не приходит и туда не уходит. А всю эту историю, не беспокойся, мы замнем — вовек никто не узнает...

Крошка Агнес 
Little Lamb, 1953
Пер. А. Вий, Л. Козлова

Не дождавшись ее к ужину, я около восьми часов приготовил себе бутерброд с ветчиной из холодильника. Я не беспокоился, но все же не мог усидеть на месте и часто смотрел в окно на дорогу, ведущую с нашего холма в город. Никого не было видно. 
Стоял лунный вечер, очень светлый и прозрачный. Городские огни сверкали внизу, как звезды, за ними на фоне синего неба чернела волнистая цепь холмов, и все это довершала желтая почти полная луна. Красивый вид, подумал я, но без луны будет интереснее — она всегда придает пейзажу излишнюю слащавость. Ван Гог поместил луну на свою «Звёздную ночь», но у него получилось не банально, а таинственно и немного жутко. Правда, он был тогда не в себе. На многое из того, что делал Ван Гог, человек в здравом уме попросту не способен.
Палитру я ещё не почистил, и решил вернуться к картине, которую начал вчера и лишь набросал вчерне. Я смешивал зелёный цвет, но нужный оттенок никак не получался. Кажется, придется ждать дня. Вечерами еще как-то можно рисовать контуры и накладывать последние мазки, но тона намного легче подбирать при естественном свете. Я соскоблил засохшую краску с палитры и вымыл кисти. Утром продолжу со свежими силами.
Уже почти девять, а она так и не пришла. Нет, беспокоиться не о чем. Наверное, просто засиделась с друзьями. Всё в порядке. От моей студии на холмах до города около мили. И как она может предупредить, если у нас нет телефона? Скорее всего, выпивает с компанией в гостинице «Уэверли», да и откуда ей знать, что я волнуюсь. Мы оба не привыкли жить по расписанию, и подобного рода задержки для нас в норме вещей. Она скоро вернется.
В кувшине с вином оставалась еще половина. Я плеснул себе в бокал и, потягивая, стал глядеть в окно на город. Лампы выключил, чтобы не мешали видеть в светлой ночи. В долине, через милю, светились огни «Уэверли», кричаще-яркие и противные, точно музыкальный автомат, из-за ора которого я стараюсь туда не ходить. Странно, Агнес против музыкального автомата ничего не имеет, хотя тоже любит хорошую музыку.
Долина была усеяна огоньками. Маленькие фермы, несколько студий. Дом Ганса Вагнера милей ниже по склону. Большой, со стеклянным потолком. Потолок вызывает во мне зависть, а мастерство Ганса, как художника, нет. Строгий академизм его работ меня не трогает. Вагнер так и не создал ничего, что могло бы соперничать хотя бы с цветной фотографией. Более того смотрит на мир, словно камера, просто воспроизводя его и не пропуская через себя. Удивительно техничный рисовальщик, и только. Однако его работы продаются, он может себе позволить стеклянную крышу.
Я допил бокал, и вино комом встало в желудке. Почему — не знаю. Агнес часто приходит и позже, много позже. Настоящей причины для тревоги нет.
Отставив бокал на подоконник, я было отворил дверь, но спохватился и включил свет. Пусть будет маяком для Агнес, если разминёмся. Да и потом: вдруг она посмотрит на холм, увидит наши темные окна и решит, что меня нет и можно задержаться? Как бы ни было поздно, Агнес не захочет возвращаться в пустой дом.
«Не глупи, — одёрнул я себя. — Всего девять вечера. Детское время».
На пути к городу я все сильнее ощущал тревожный ком в желудке и распекал себя за напрасное беспокойство. По мере спуска линия холмов становилась выше, указуя на звёзды. Звёзды трудно нарисовать как настоящие. Пришлось бы сделать отверстия в холсте и установить сзади подсветку. Мысль меня позабавила: почему бы нет? Конечно, так не принято, но мне-то что? Хотя, поразмыслив, я понял, почему так не сделал. Подобное ребячество недостойно взрослого человека.
У студии Ганса Вагнера я сбавил шаг. Мелькнула мысль: а вдруг Агнес там? Ганс живет один, и Агнес, конечно, не пошла бы к холостяку, разве что в компании кого-то из гостиницы или откуда-нибудь ещё. Я, остановился и напряг слух, но из дома не доносилось ни звука — значит, гулянки не было. Я побрел дальше.
Дорога разветвлялась, и я рисковал упустить Агнес. Выбрал кратчайший путь, наиболее вероятный, реши она из города сразу махнуть домой. Дорога шла мимо жилища Картера Брента, но там было темно. Зато у Сильвии горел свет, и кто-то играл на гитаре. Я постучал в дверь и, ожидая на крыльце, понял, что слышу фонограф, а не живого музыканта. Звучал Бах в исполнении Андреса Сеговии, «Чакона» из «Партиты ре-минор», одна из моих любимых мелодий. Очень красивая, изящная и нежная, совсем как Агнес.
Сильвия подошла к двери и ответила на вопрос. Нет, она не видела Агнес. И нет, она не ходила ни в гостиницу, ни куда-либо ещё, а весь день и вечер сидит дома. Может я зайду выпить? Меня подмывало согласиться — больше ради Сеговии, чем из-за выпивки — но я поблагодарил и двинулся дальше.
Следовало бы вернуться домой, потому что безо всякой причины я стал впадать в одно из своих чёрных состояний души. Я глупо злился, что не знаю, где Агнес. Встреть я её тогда, набросился бы, наверное, с упрёками, а я не люблю ссориться. Да мы и не ссоримся, почти. Оба очень терпимые и понимающие, по крайней мере, в мелочах. А то, что Агнес не пришла домой, всё-таки мелочь.
Я услышал грохот музыкального автомата задолго до гостиницы, и тот совсем не улучшил мне настроение. Я уже мог заглянуть в окно: Агнес не было, в баре так точно. Однако существовали ещё кабинки, к тому же кто-то мог знать, где она. В баре сидели две пары. Я знал их: Чарли и Ева Чандлеры и Дик Бристоу с девушкой из Лос-Анджелеса. Меня с ней знакомили, но имя вылетело из головы. Там же находился парень без дамы, похожий на одного из тех скаутов, что ищут таланты для Голливуда. Возможно, он и впрямь был скаутом.
Я вошел и, хвала Господу, музыкальной автомат сразу заткнулся. Пробираясь к бару, я мимоходом заглядывал в кабинки, но так и не увидел Агнес.
— Привет, — бросил я четвёрке знакомых, Гарри за стойкой и тому одиночке без дамы на случай, если пожелает воспринять моё приветствие на свой счёт. — Агнес не видал? — спросил я у бармена.
— Нет, Уэйн, не видал. С шести точно. В шесть я заступил на смену. Выпьешь что-нибудь?
Не то чтобы я хотел, но иначе могли подумать, будто я пришёл исключительно ради Агнес, поэтому я заказал бокал.
— Как продвигается работа? — осведомился Чарли Чандлер. 
Он не имел в виду конкретную картину, да и будь иначе, все равно бы ничего в ней не смыслил. Чарли заправляет в местном книжном и — о, чудо! — способен отличить Томаса Вулфа от комиксов, но не видит разницы между Эль Греко и Аль Каппом. Не поймите меня неправильно; мне нравится Аль Капп.
Я сказал «хорошо», как это принято в ответ на пустые вопросы, и пригубив свою выпивку, расплатился. Как бы поскорее смыться, чтобы никто не понял, зачем я пришёл?
По какой-то причине разговоры затухли. Если до моего прихода кто-то беседовал, то сейчас все умолкли. Я глянул на Еву. Она водила бокалом с мартини по барной стойке, рисуя на красном дереве мокрые круги. Оливка беспокойно болталась на дне. Ба! Это же тот самый цвет, который я хотел подобрать часа два назад, перед тем, как отложил картину до утра. Цвет оливки, мокрой от джина и вермута. Как раз пойдет основным для самого большого холма. Справа положу тон потемнее, слева — посветлее. Я смотрел на цвет, запоминая его, чтобы воспользоваться завтра. Или даже сегодня, когда вернусь домой. Теперь, уловив его, я могу поработать и при искусственном освещении. Именно такой оттенок я искал. Отлично, даже уныние, в которое меня начало было засасывать, отступило.
Но где же Агнес? Если она не вернётся домой к моему приходу, смогу ли я рисовать? Или опять начну изводить себя без причины? Снова почувствую знакомый ком в желудке?
Мой бокал опустел. Я выпил его слишком быстро. Теперь хоть второй бери, иначе все поймут, зачем я пришёл. А я не хочу, чтобы люди — даже эти — думали, будто я ревную Агнес и беспокоюсь о ней. Между нами полное и безоговорочное доверие. Мне просто интересно, где она, и я хочу, чтобы она вернулась — вот и всё. Я разыскиваю её вовсе не из подозрений, но им этого не понять.
— Гарри, дай мне мартини, — попросил я.
Выпито мной немного, так что вреда не будет, если смешаю разные виды алкоголя. К тому же хотелось бы изучить цвет оливки тщательно и вблизи. Он станет моим лейтмотивом, всё на картине закрутится вокруг него.
Гарри вручил мне мартини. Вкусно. Я поболтал в бокале оливкой. Цвет был не совсем тот: многовато коричневого. Всё равно, я теперь знал, в каком направлении двигаться, и по-прежнему хотел поработать. Надо лишь отыскать Агнес. Если она будет рядом, я смогу вернуться к картине. Заполню плоскости цветом, а завтра придам им объём, наложив тени. Только шансов на встречу с музой немного, разве что мы разминулись, и она уже дома или на пути к нему. У нас десятки знакомых, не обходить же всех. Впрочем, в одном месте попытаться стоит: клуб Майкла милей дальше по дороге, за городской окраиной с противоположной стороны. Вряд ли бы она отправилась туда одна, но вдруг её кто-то подвёз. Можно позвонить и выяснить.
Я допил мартини, обгрыз оливку и направился к телефонной будке. От музыкального автомата, который уже издавал скрежет, разогреваясь перед выступлением, к бару возвращался тот курчавый мужчина, похожий на голливудского скаута. Он только что скормил мерзкой железяке монету, и та заиграла громко и неблагозвучно. Звучала какая-та полька, причём весьма шумная и противная. Меня подмывало съездить скауту по физиономии, но я даже не сумел привлечь его внимание, и он снова плюхнулся на стул в баре. К тому же незнакомец бы все равно не понял, за что. Так или иначе, телефонная будка стояла прямо за музыкальным автоматом, и, позвони я Майку, шум бы не дал поговорить.
Обычно запись шла минуты три, но я выдержал только одну и понял: «С меня хватит!». Желая сделать этот звонок и уйти, я направился к кабинке и по пути выдернул шнур из розетки. Спокойно так, без какого-либо ожесточения. А вот внезапная тишина была жестокой, настолько жестокой, что я услышал обрывок разговора между Евой и Чарли Чандлерами. Ее голос, до этого почти не слышный из-за рева меди, прозвучал, словно через громкоговоритель.
— ...может у Ганса, — и на этом все, будто она прикусила язык, чтобы не сказать лишнего.
Наши взгляды встретились. В ее читался испуг.
Я обернулся на Еву Чандлер. Золотого мальчика из Голливуда вниманием не удостоил: станет выкаблучиваться из-за пропавшей по моей вине монетки — его право, пусть начинает. Я прошел к телефонной кабинке и затворил за собой дверь. Если кто-то включит музыку до того, как договорю, уже я буду в своем праве и, если начну, мало не покажется.
Автомат никто включать не стал.
Я набрал номер Майкла и спросил у человека на том конце не у них ли в клубе Агнес.
— Кто-кто?
— Я Уэйн Грей, — терпеливо произнес я. — Агнес Грей у вас?
— А... — голос, как я уже понял, принадлежал Майклу. — Не понял вас вначале. Нет, мистер Грей, вашей жены у нас не было.
Я поблагодарил и повесил трубку. К тому времени как я вышел из будки, Чандлеры уже уехали. Донесся рокот мотора. 
Помахав Гарри на прощанье, я вышел. Судя по задним фарам, машина Чандлеров карабкалась на холм. Именно эта дорога вела к студии Ганса Вагнера. Наверное, поехали предупредить Агнес обо мне.
Нет, слишком нелепо, ерунда. Не знаю, откуда Евы Чандлер взяла эту бредовую идею, но Агнес не может быть с Гансом, никогда бы так не поступила. Скорее всего, Ева замечала их пару раз вместе, когда они выпивали или еще что-нибудь, потому все неверно истолковала. Абсолютно неверно. Если уж на то пошло, у Агнес не настолько дурной вкус. Ганс привлекательный, и, в отличие от меня, знает подход к женщинам, но он глупый и не умеет рисовать. Агнес не могла увлечься таким чванливым ничтожеством.
Пойду-ка домой, решил я. А то еще решат, будто я прочесываю окрестности в поисках жены. Как я буду выглядеть в людских глазах? Нет, мне конечно безразлично чужое мнение о себе как человеке или художнике, но зачем давать пищу для домыслов?
Я побрёл под ярким светом луны за машиной Чандлеров. Вдалеке снова замаячило жилище Ганса, но их автомобиль перед ним не стоял. Если они сюда и заглянули, то совсем не надолго. Не мудрено, учитывая обстоятельства. Чандлеры бы не захотели, чтобы я увидел здесь их машину. Вдруг неправильно пойму?
В доме Ганса горел свет, но я прошел мимо и закарабкался к своему дому. В глубине души я надеялся, что Агнес уже вернулась. Так или иначе к Гансу заходить я не собирался. И не важно заезжали к нему Чандлеры или нет.
На отрезке между нашими студиями Агнес не было видно. Впрочем, она могла вернуться до моего прихода... успела бы, даже если бы развлекалась в компании Ганса. Даже если бы Чандлеры их предупредили.
От гостиницы до Ганса три четверти мили, а от дома Ганса до моего только четверть. Агнес могла пробежать их, я же иду спокойным шагом.
Вот и жилище Ганса, красивая студия с застекленным потолком, что вызывает во мне такую зависть. Не сам дом, не изысканная обстановка, лишь этот удивительный свет. Да, бесспорно, на пленэре света достаточно, но в самое неподходящее время может подуть ветер и швырнуть на сырую краску пригоршню пыли. Вдобавок, когда, в основном, рисуешь из головы, на природу выбираться вообще незачем. Я могу написать холм, не смотря на него. Повидал их достаточно.
Чуть дальше по склону, в моем доме, горит свет, но я сам оставил его включенным. Нет гарантии, что Агнес вернулась.
Я понуро направился к себе, и когда дыхание на подъеме сбилось, вдруг понял, что шел слишком быстро. Обернулся, и предо мной предстала прежняя сцена, только ломоть растущей луны стал чуть выше, чуть ярче. Ближние холмы вынырнули из черноты, а дальние, наоборот, погрузились. Пожалуй, я смогу это запечатлеть. Серое на черном и черное на сером, а, чтобы разбавить монохромность — желтые огни. Такие же как в окнах Ганса. Желтые, как его волосы. Он высокий, тевтонордический красавчик. У него отлично вылепленное лицо. Немудрено, что женщинам Ганс нравится. Женщинам, но не моей Агнес.
Отдышавшись, я продолжал подъем. У двери крикнул Агнес, она не ответила. Я зашел — никого.
Дом показался таким пустым. Я плеснул в бокал вина и проследовал к наброску. Все не так, он ничего не стоит. Линии хороши, но не стоят ровным счетом ничего. Придется соскребать краски и начинать по новой. Что ж, не впервой. Только так, безжалостно изничтожая ошибки, и можно получить нечто стоящее. Но сегодня писать не буду.
Часы показывали без четверти одиннадцать: не так уж поздно. Думать не хотелось, решил почитаю-ка. Поэзию, наверное. Прошел к книжному шкафу. На глаза попался Блейк, и всплыло из памяти одно из его самых незатейливых и лучших стихотворений: «Агнец». Созвучное с именем моей любимой, оно всегда перенаправляло мои мысли в определенное русло.
Крошка Агнес! чьей рукой
Сделана ты — такой?
Стоило заменить пару букв, и строки наполнялись новым смыслом, который, Блейк, разумеется, не вкладывал.
Сегодня на Блейка не тянуло. Т.С. Эллиот:
Полночь сотрясает память,
Как безумец — сухую герань.
Но еще не полночь, и я не в настроении для Эллиота. Даже Пруфрок не вызывает интереса.
Ну что же, я пойду с тобой,
Когда под небом вечер стихнет, как больной
Под хлороформом на столе хирурга...
Эллиот создавал из слов нечто такое, что хотелось повторить с помощью красок, но они не тоже самое, природа изобразительного средства другая. Между живописью и поэзией не больше общего, чем между едой и сном. Впрочем, обе сферы могут быть — и суть — так широки. Например, Боннар и Брак крайне непохожи, но и тот, и другой великие художники. Также и у поэтов: Блейк и Эллиот оба среди великих.
Крошка Агнес! чьей рукой...
Читать не хотелось.
Довольно с меня мыслей! Я достал из багажника сорок пятый калибр. Магазин был полным; я передернул затвор, чтобы послать патрон в камеру, и поставил спусковой крючок на предохранитель. Затем положил пистолет в карман и вышел. Закрыл за собой дверь и двинулся к студии Ганса Вагнера.
Любопытно, заскочили Чандлеры предупредить их или же нет? Если да, Агнес поспешила бы домой... или уехала с Чандлерами к ним. Сообразила бы, что для конспирации второй вариант предпочтительнее. Итак, даже если моей жены у Ганса нет, это еще ничего не доказывает. А если я ее там найду, значит, Чандлеры не заезжали.
Я спускался по дороге, пытаясь сосредоточиться на затаившемся звере холмов и желтизне огней, но все это не складывалось в цельную картину, не значило ничего. Равнодушное, неспособное чувствовать, как больной под хлороформом на столе хирурга. Проклятый Эллиот, он видел чересчур глубоко. Ох уж это тщетное стремление бесплотной земли к чему-то, что человек может лишь потрогать, но не получить, эта тяга сотрясать сухую герань. Как безумец. Крошка Агнес. Темные волосы и еще более темные очи на бледном лице. И прекрасная белизна стройного тела. Мягкость голоса и нежные прикосновения рук, запущенных в мои волосы. А у Ганса Вагнера волосы желтые, как эта насмешливая луна.
Я постучал в дверь. Негромко, но и не деликатно — обычный стук.
Не слишком ли долго Ганс медлил, прежде чем открыл?
Напуган? По его виду судить трудно. Лицо вылеплено красиво, но что на уме, не поймешь. Я умею видеть линии и плоскости лиц, но не умею читать выражения. Голоса тоже.
— Привет, Уэйн. Заходи.
Я принял приглашение. Агнес не было ни в большой комнате, ни в студии. Конечно, имелись и другие комнаты: спальня, кухня, ванная. Я хотел их тотчас же осмотреть, но это выглядело бы грубо. И все же я не собирался уходить, пока не загляну в каждую.
— Я начинаю слегка беспокоиться об Агнес. Она сейчас без меня и непривычно сильно задерживается. Может, видел ее? — спросил я.
Ганс покачал своей красивой блондинистой головой.
— Подумал, вдруг она заскочила сюда по дороге домой, — непринужденным тоном продолжал я. — Вероятно, просто заскучал в одиночестве, не сидится на месте. Зайдешь ко мне пропустить по бокальчику? Есть только вино, зато много.
Разумеется, Гансу пришлось сказать: «Почему бы не выпить здесь?». Он даже поинтересовался, что мне налить. Я попросил мартини, чтобы спровадить его на кухню. Пока он будет готовить, я осмотрюсь.
— Ладно, Уэйн, я выпью тоже. Извини, удалюсь на минутку. 
Ганс вышел на кухню. Я быстро заглянул в ванную, затем принялся за спальню и тщательно все осмотрел, даже под кроватью. Агнес не было.
— Забыл сказать, сделай мне полегче, — попросил я, присоединившись на кухне к хозяину дома. — Возможно, захочется порисовать, когда вернусь.
— Хорошо.
На кухне Агнес тоже не было. И после того как я постучал, она не смогла бы улизнуть. Кухонная дверь у Ганса довольно шумная, а скрипа я не слышал. А еще это единственная дверь в доме, не считая входной.
Я почувствовал себя дураком.
Разве что Агнес побывала здесь и уехала с Чандлерами, когда те заскочили предупредить. Если, конечно, Чандлеры вообще заскакивали.
Я вернулся в большую студию с застекленной крышей и с минуту бродил, разглядывая развешанные полотна. От всей этой «живописи» меня затошнило, так что я сел и стал ждать. Предпочел задержаться ради приличия хотя бы на несколько минут. Вскоре Ганс вернулся.
Он передал мне выпивку, и я, поблагодарив, начал потягивать из бокала. Хозяин дома снисходительно ждал. Не то чтобы я имел что-то против. Ганс заколачивает деньги, а я нет. Тем не менее я, вероятно, думаю о нём хуже, чем он обо мне.
— Как работается, Уэйн?
— Хорошо, — ответил я и отхлебнул. Он учел все мои пожелания и смешал некрепкий коктейль, дав больше вермута. Вкус был паршивым, зато оливка — темнее, ближе к цвету, который я искал. Возможно, всего лишь возможно, если выстрою сцену вокруг этого цвета, картина заиграет.
— Отличный у тебя дом, Ганс. Стеклянный потолок просто шик! Мне бы такой.
— Но ты же не работаешь с моделями, — пожав плечами, ответил он. — Да и плэнер есть плэнер.
— Плэнер у нас в головах. Нет никакой разницы.
И тут я задался вопросом, зачем разговариваю с тем, кто меня все равно не поймет. Я подошел к окну, из которого открывался вид на мою студию. С надеждой поискал взглядом Агнес и не нашел. На дороге ее не было. Так где же она? Даже спугни я ее стуком в дверь Ганса, она бы уже шла домой. Я бы ее увидел.
— Чандлеры сегодня заезжали? — спросил я, обернувшись.
— Чандлеры? Нет, я не видел их уже несколько дней. — Он допил. — Ещё хочешь? 
Я хотел отказаться, но передумал. Взгляд сам-собой, по самой что ни на есть чистейшей случайности, упал на дверь комода. Я как-то уже видел его открытым. Не глубокий, но человек внутри поместится. Например, женщина.
— Спасибо, Ганс. Пожалуй, да. 
Я передал хозяину свой бокал. Ганс удалился на кухню за добавкой, а я подскочил к шкафу и подергал дверцу.
Заперто.
И ключа в замке не торчит. Бессмыслица. Зачем запирать шкаф, если закрываешь, уходя, все окна и двери наружу?
Крошка Агнес! чьей рукой
Сделана ты — такой?
Появился Ганс, держа в каждой руке по мартини, и застукал меня с поличным.
На мгновение он застыл, а потом у него задрожали ладони. Оба мартини, мой и его, плеснули через край, на пол упали крошечные капельки.
— Ганс, ты что, закрываешь комод на ключ? — как ни в чем ни бывало спросил я.
— А он заперт? Нет, как правило, оставляю открытым.
Тут до Ганса дошло, что отвечать следовало бы чуточку иначе, и уже более бесстрашно он спросил.
— Да что с тобой такое, Уэйн?
— Ничего. Ровным счетом ничего.
Я вытащил из кармана сорок пятый калибр. Ганс, конечно, мужчина крупный, но стоит довольно далеко, так что вряд ли посмеет броситься.
— Может, дашь ключ? — с улыбкой спросил я.
На полу заблестело еще больше мартини. Ох уж эти здоровенные красавцы-блондины! А кишка-то у них тонка, вон как испугался.
— Я не знаю, где он. В чем дело? — пытаясь контролировать голос, ответил Ганс.
— Ничего страшного. Только стой, где стоишь. Не рыпайся, Ганс.
Он не стал. Бокалы трясло, но оливки не выскочили. Пока. Присматривая за Гансом, я приставил револьверное дуло к замочной скважине и направил его чуть вбок, чтобы в случае чего никого внутри не убить. Все это я проделал, искоса поглядывая на хозяина дома.
Я нажал на курок. Несмотря на большие размеры студии, выстрел прозвучал оглушительно, однако я не отвел глаз от Ганса, разве что моргнул.
Я отступил, дверца начала медленно открываться. Я прицелился из сорок пятого прямо ему в сердце. Держал на мушке и наблюдал за шкафом.
Одна из оливок шмякнулась о пол со звуком, который при обычных обстоятельствах никто бы даже не услышал. Не забывая приглядывать за Гансом, я заглянул в уже распахнутый шкаф.
Внутри была Агнес. Голая.
Я, не дрогнув, выстрелил в Ганса и уложил его с одной пули. Он стал падать, понес руку к сердцу, но не успел до него добраться, с треском ударившись головой о кафельный пол. После такого звука не выживают.
Я сунул револьвер в карман. Теперь меня била мелкая дрожь.
Рядом стоял мольберт Ганса, с краю лежал мастихин.
Я вырезал им мою Агнес, мою обнаженную Агнес из подрамника, скатал в трубочку и прижал к себе. Никто ее такой не увидит. Мы ушли вместе, и рука за руку двинулись к дому. Я смотрел на нее в ярком свете луны. Я смеялся, и она смеялась, только ее голос звучал звонко и мелодично, как серебряные музыкальные тарелки, а мой глухо, будто шелест мертвой герани, сотрясаемой безумцем.
Рука Агнес выскользнула из моей. Любимая затанцевала, напоминая белого стройного призрака.
Обернувшись через плечо, она со звонким смехом спросила:
— Помнишь дорогой? Помнишь, что убил меня, когда я рассказала о своем романе с Гансом? Неужели забыл, как убил меня днем? Да ты что, милый! Забыл?

Я, Блинчик и марсиане
Me and Flapjack and the Martians, 1952
Пер. Б. Жужунава

Хочешь послушать, как Блинчик спас Землю от марсиан? Хорошо, приятель. Это случилось на краю Мохаве, сразу на юг от Долины Смерти. Я и Блинчик были…
— Блинчик, — проворчал я, — ты гроша ломаного не стоишь, с тех пор как разбогател. Слишком раздулся от гордости, чтобы таскаться по пустыне и честно делать дневную норму. Что, я не прав?
Блинчик не отвечал. Не обращая на меня внимания, он брезгливо смотрел прямо перед собой, на песок, на пыль, на маленькие островки кактусов. Да и что он мог ответить? Впрочем, весь его вид ясно говорил о желании поскорее вернуться назад, в Крукеро или же в Бишоп.
Я хмуро посмотрел на него.
— Иногда мне кажется, что тебе с самого начала все это было не по душе, Блинчик. Да, конечно, ты провел большую часть жизни в горах и в пустыне, как и я. И возможно, знаешь их лучше меня. Вынужден признать это хотя бы потому, что это ты, а не я, наткнулся на последнюю нашу жилу. И все равно я не думаю, что ты любишь пустыню и горы.
У меня есть основания так говорить, Блинчик. Сужу по тому, каким ты стал с тех пор, как нам заплатили за эту жилу. Теперь тебе нет нужды ходить с такой кислой физиономией — а именно это выражение не сходит с нее с того дня, когда мы получили деньги в банке. Я тебя всерьез предостерегаю. Ты ведь что делаешь, как только мы оказываемся в Бишопе или в Нидлсе? Прямой наводкой отправляешься в ближайший салун, вот что. И все в городе понимают, что у нас завелись деньжата.
Блинчик протяжно зевнул и ногой взбил облачко пыли. Он ничего не имел против моей болтовни, потому что в пустыне и тому подобных местах всегда приятно услышать хоть чей-нибудь живой голос. Но прислушиваться к моим словам Блинчик не собирался. Впрочем, это меня мало смущало. Я не я буду, если не выложу ему все, что думаю.
— И тебе мало тратить наши деньги в одной забегаловке. Стоит тебе опорожнить галлон пива в одном месте, как ты намыливаешься в следующее. Все вокруг только и толкуют о тебе, Блинчик. Но тебе и на это наплевать. Повторяю, ты так пыжишься от гордости, что тебе безразлична любая болтовня о твоей персоне.
А ведь мы получили совсем не так много денег, чтобы можно было совсем завязать с работой. Стоит нам осесть в городе постоянно, мы в два счета окажемся на мели. Учитывая твою страсть к салунам и пиву. Ну, по крайней мере, ты не напиваешься дома; полагаю, ты воображаешь, что за это я должен быть тебе благодарен.
Блинчик фыркнул в ответ на мои слова и остановился.
— По-твоему, пора разбить лагерь? — спросил я, оглядываясь. — Хотя какая разница? Это место ничуть не хуже любого другого. На дюжину миль вокруг ни капли воды.
Я снял рюкзак у Блинчика со спины и начал устанавливать маленькую палатку. Вообще-то я прекрасно обходился и без палатки, пока не наткнулся на свою жилу — конечно, благодаря Блинчику, — но тот ковбой на складе поймал меня в момент слабости с деньгами в кармане и уговорил эту палатку купить. Естественно, палатка оказалась полное барахло, зато давала Блинчику замечательный повод дуться на меня из-за того, что ему приходилось ее таскать.
Блинчик с минуту наблюдал за мной, затем легким шагом потрусил в сторону в поисках какой-нибудь ослиной еды, которую можно найти в пустыне. Я знал, что далеко он не уйдет и мне не нужно ни стреноживать его, ни за ним присматривать, и поэтому занялся своими делами, позволив ему заниматься своими.
То, что я ему говорил, вовсе не было преувеличением. Он отлынивал от работы на протяжении вот уже многих дней, и причина этого не вызывала сомнений. Блинчик хотел вернуться туда, где мог бы получать свою ежевечернюю норму пива, а заодно и еду по высшему разряду — на закуску. С тех пор как он стукнул копытом по скале и угодил прямо по серебряной жиле, во всех барах всех городков поблизости ему предоставляли кредит. Он запросто заходил внутрь, и бармен наливал ему ведро пива. Блинчик выпивал все до капли и легким шагом устремлялся к следующему бару. Он с ума сходил по пиву. И выпить мог чертовски много.
Может, мне не нужно было позволять ему это делать, но, как я уже сказал, жилу открыл Блинчик, поэтому я решил, что так будет честнее. Временами я, конечно, жалел об этом, как в тот раз, например, когда он по ошибке забрел в развлекательный комплекс в Крукеро и опорожнился прямо посередине танцзала. Хотя разве можно ожидать от осла, чтобы он разбирался в таких вещах, верно? Да и не танцевал там в тот раз никто, поэтому вообще непонятно, из-за чего было поднимать шум. Забавно, что Блинчик никогда не делал ничего подобного в тех местах, где к нему относились хорошо, и я иногда спрашиваю себя почему. Особенно после того случая с марсианами. Но мы еще не дошли до него.
Как бы то ни было, я ворчал и брюзжал на Блинчика; меня самого так и тянуло в город, и, наверно, поэтому я так наседал на своего четвероногого компаньона. Вообще-то посещения города нравились мне меньше, чем Блинчику, — я довольно скоро начинал чувствовать, что сыт по горло всем этим шумом, суетящимися вокруг людьми, домами, спаньем в постели и что нужно драпать оттуда обратно в горы. В этом единственное реальное различие между мной и Блинчиком — в городе он выдерживает дольше.
Спустя полчаса я готовил ужин, и Блинчик, по-видимому, решил, что я не замечу, если он сунет свой нос в палатку. В поисках чего бы стянуть, естественно. Блинчик самый вороватый из всех ослов, которых я когда-либо видел. Если что-то, решает он, его хозяину сильно нравится, то он стащит это «что-то» быстрее, чем успеваешь сказать: «Святая мамалыга». Даже если сам не любит этого и не хочет. Одно время мне смертельно надоело, что он ворует блинчики, которые я готовлю себе на завтрак, и я стал замешивать в тесто много красного перца. Думаете, это его остановило? Как бы не так! Кого угодно, только не Блинчика. Он был так счастлив, сумев благополучно смыться с моими блинчиками, что их ужасный вкус волновал его меньше всего.
Словом, Блинчик — явление уникальное, исключение из ослиной породы. Все это я рассказываю к чему — чтобы плавно перейти к истории с марсианами. Ну, пожалуй, сейчас самое время.
Приближалось утро; было это шестого или седьмого августа. Почему «или»? Потому что в пустыне иногда теряешь счет дням.
Как бы то ни было, проснулся я оттого, что услышат крик Блинчика, вроде как возмущенный. И сразу понял — что-то произошло, без причины Блинчик таким голосом не вопит. Я высунул голову из палатки и увидел эту штуку — воздушный шар, как я подумал сначала. Воздушный шар, из нижней части которого било яростное пламя. Ну, подумал я, сейчас рванет.
Но ничего не рвануло. Воздушный шар снесло в сторону не больше чем футов на пятьдесят, и пламя погасло.
— Святая мамалыга! — пробормотал я, обращаясь к себе самому и Блинчику. — Его, наверно, унесло ветром с какой-нибудь ярмарки.
Я начал выползать из палатки, прикидывая, где она может быть, эта штука. Надо же было проверить, что там такое. Людей увидеть я не рассчитывал, корзины под шаром не было. А если они и были, я имею в виду корзину и людей в ней, то зажарились до хрустящей корочки, учитывая, какой из этой штуки вырывался огонь.
Я начисто позабыл о Блинчике. Он, видимо, испугался, и вряд ли кто посмел бы его за это судить. Однако вместо того, чтобы уносить от страха копыта, он пятился к палатке. И когда услышал, что я шебаршусь у него за спиной, лягнул меня задним левым копытом. Не думаю, что специально.
Короче, на какое-то время я отключился.
Когда я снова пришел в себя, уже совсем рассвело. Я был без сознания ну, может, час, может, два. Приложил руку ко лбу, застонал от боли и вдруг вспомнил про тот самый воздушный шар. Пошатываясь, поднялся на ноги и пошел на него взглянуть.
Воздушный шар вовсе не был воздушным шаром. Как-то я видел воздушный шар в Миссури на ярмарке, а еще видел на картинках, так что эта штука была чем угодно, только не воздушным шаром. Зуб даю.
И потом, кто-нибудь разве слышал, что в воздушном шаре можно находиться внутри?
Впрочем, существ, выскакивающих из этой штуки и впрыгивающих в нее обратно, обычными людьми назвать было трудно. Первое, что мне пришло в голову, — может, все это как-то связано с цирком? У них же там куча всяких жутких уродцев, зверей — ну и странных приспособлений вроде этого шара. Только я никак не мог разобрать, кто передо мной — уродцы или животные. Наверное, что-то среднее.
Как бы там ни было, эти существа выскакивали из того, что я посчитал поначалу воздушным шаром, и вбегали обратно, кто на задних лапах — или ногах? — а кто на всех четырех сразу. Те, что перемещались на двух конечностях, ростом достигали где-то четырех футов, те, что на четырех, были едва по колено телке. Они таскали всякие диковинные устройства и устанавливали их прямо здесь, в пустыне, примерно на полпути между мной и этой шарообразной штуковиной. Трое из них собирали то, что приносили другие.
Тут я заметил Блинчика. Он стоял совсем рядом с ними и вовсе не казался испуганным. Просто любопытным, как и полагается ослиной породе.
Я собрал все свое мужество и поплелся туда, чтобы посмотреть, что же они там собирают. И ничего не понял. Я сказал им: «Привет!» — но они не ответили и обратили на меня не больше внимания, чем если б я был койотом.
Держась на расстоянии, я обогнул стороной их компанию, приблизился к шару и потрогал его рукой. Святая мамалыга! Он был сделан из гладкого, твердого металла, что твое дуло кольта, а размером был с двухэтажный дом.
Одно из низеньких забавных существ подбежало и прогнало меня, размахивая чем-то вроде фонарика. Я вообще-то подозревал, что это был совсем не фонарик. Но не горел особым желанием проверить, так ли это на самом деле. Поэтому отошел от шара на двадцать футов и продолжал наблюдать оттуда.
Довольно скоро они вроде бы закончили собирать ту штуку, над которой трудились. Блинчик стоял от нее всего в каких-нибудь пяти футах. Я тоже начал подбираться поближе, но один из них снова взмахнул «фонариком», и я отступил.
Двое стояли возле возведенной штуковины, оттягивая рычаги и крутя какие-то ручки. На самом верху устройства имелось что-то вроде громкоговорителя — ну, знаете, наподобие тех, что использовали в старинных граммофонах. Внезапно из него раздалось:
— Теперь все настроено правильно, Мэнду.
Меня словно кипятком окатили. Это что же получается? Какие-то непонятно откуда взявшиеся в пустыне типы, к тому же выглядящие так, будто сбежали из зоопарка, и у них — говорящая машина! Я сел на землю и уставился на громкоговоритель.
— Да, похоже на то, — продолжал голос. — Теперь мы сможем установить с ним связь. Разумеется, если тип интеллекта этого землянина соответствует нашему.
Тут все они отошли от устройства, остался только один. Он посмотрел на моего Блинчика и сказал:
— Приветствую тебя.
— Приветствую и тебя тоже, — ответил я. — Блинчик осел. Как насчет того, чтобы поговорить не с ним, а со мной?
— Эй, кто-нибудь! — заявил громкоговоритель. — Пожалуйста, сделайте так, чтобы прирученное создание прекратило издавать этот чудовищный шум!
Насколько я мог слышать, Блинчик не издавал вообще никакого шума. Тем временем кто-то из этой чудной компании уже махал фонариком в мою сторону. Понятно, я замолчал и стал глядеть, что же будет дальше.
— Позволю себе предположить, — продолжал громкоговоритель, — что ты — представитель преобладающей формы разумной жизни на этой планете. Приветствую тебя от лица обитателей Марса.
Забавная штука с этим их говорящим устройством: каким-то образом оно заставило меня запомнить каждое слово — и те, что слышались из него, и те, которые говорились вокруг, даже если не все эти слова мне были понятны.
Я пытался придумать, что бы такое сказать в ответ, и тут, чтоб мне провалиться, Блинчик опередил меня. Он открыл рот, обнажил зубы и издал громогласный рев.
— Спасибо, — отозвался громкоговоритель. — Отвечаю на твой вопрос. Это акустический телепатор. Он, грубо говоря, озвучивает мои мысли, и они воспроизводятся в сознании слушателя на его языке. Звуки, которые ты якобы слышишь, не в точности соответствуют тем, что он издает; телепатор испускает некое сочетание звуков, а уж твое подсознание, с помощью несущих колебаний, воспринимает их как произнесенные на твоем родном языке. Он действует неизбирательно, то есть разные создания, говорящие на разных языках, способны понимать мои мысли. Мы лишь регулируем настройку приемной части устройства — вот она-то носит избирательный характер, соответствующий модели твоего разума.
— Это безумие! — завопил я. — Почему вы не настроили свой проклятый аппарат так, чтобы он понимал мою речь?
— Пожалуйста, уйми это животное, Ягарл, — сказал громкоговоритель.
Блинчик бросил на меня укоризненный взгляд. Да плевал я на него. Другое дело, что одно из существ снова замахало «фонариком». К тому же громкоговоритель снова затарахтел, и я был не прочь послушать.
— У нас на Марсе с этим тоже трудности, — говорил он. — По счастью, мы сумели решить проблему, заменив прирученных животных роботами. У вас, однако, явно другая ситуация. Не имея ни рук, ни щупальцев, вы сочли нужным приручить представителя низшей расы, обладающего пригодными для работы конечностями.
Блинчик коротко взревел, и громкоговоритель ответил:
— Понятно твое желание знать, какова цель нашего визита. Нам нужен ваш совет в разрешении жизненно важной для нас проблемы. Марс — умирающая планета. Вода, атмосфера, полезные ископаемые — все практически на исходе. Если бы мы могли совершать межзвездные путешествия, то где-нибудь в галактике нашли бы свободную планету. К несчастью, это не так: наши корабли способны покрывать расстояние лишь до других планет этой системы. Только открытие абсолютно нового принципа перемещения помогло бы нам достичь звезд, но пока у нас нет даже никаких догадок на этот счет.
В Солнечной системе ваша планета единственная — кроме самого Марса, — где могли бы жить марсиане. На Меркурии слишком жарко, на Венере вообще невозможно высадиться, и атмосфера там для нас ядовита. На Юпитере сила тяжести просто раздавит нас, а все его луны — как и ваша — лишены атмосферы. На внешних же планетах царит невыносимый холод.
Поэтому, если мы хотим выжить, нам нужно переселиться на Землю. Мирно, если вы не станете оказывать сопротивление; с применением силы, если вы вынудите нас ее использовать. И учтите — мы располагаем оружием, способным всего за несколько дней уничтожить население вашей планеты.
— Погодите! — заорал я. — Если вы хоть на мгновение воображаете, что сможете…
Существо, нацелившее на меня свой «фонарик», опустило его до уровня моих ног и, едва я сделал шаг к тому, кто работал с их говорящим устройством, нажало на кнопку. Колени у меня сделались как резиновые, и я рухнул на землю. Говорить я тоже не мог.
Ноги вообще не работали, и только с помощью рук у меня получилось сесть, чтобы видеть, что будет дальше.
Блинчик взревел.
— Благодарю вас, — ответил громкоговоритель. — Гениальная идея! Даже представить себе не могу, почему мы сами до этого не додумались. Наша благодарность не имеет границ. Мы улетаем с надеждой в наших сердцах. Больше мы не вернемся.
Ноги у меня заработали снова, я поднялся, но не мог сдвинуться с места. Это продолжалось, наверно, с минуту. Я подумал, если бы этот гад нацелил свой «фонарик» немного выше и у меня на время остановилось сердце, о коленях мне больше беспокоиться уже не пришлось бы.
Блинчик взревел еще раз, на этот раз очень коротко. Существа принялись разбирать свое устройство на части и таскать их обратно в шар.
Через десять минут вся их компания уже скрылась в воздушном шаре, который не был воздушным шаром, и дверь за ними захлопнулась. Из днища снова показался огонь, и я отступил к палатке. Их машина со свистом взлетела вверх и растаяла в небе.
Блинчик приковылял ко мне, но смотреть в мои глаза вроде как избегал.
— Думаешь, ты умнее всех? — спросил я.
Он не ответил.
Я был уверен, именно так он и думает. А несколькими часами позже он опять стащил мои блинчики.
Вот, приятель, и вся история. Про то, как Блинчик спас Землю от марсиан. Тебя, наверно, очень интересует, что же он им такое сказал. Извини, я тоже не прочь это узнать, но от него разве дождешься ответа? Эй, Блинчик, иди-ка сюда. Хватит тебе на сегодня пива.
Так что вот он, собственной персоной, приятель. Спроси его сам. Может, тебе он и скажет. А может, нет. Блинчик ведь не просто осел. Блинчик, он осел уникальный. Но ты не стесняйся, спрашивай.

Шутка
The Joke, 1948
Пер. Б. Жужунава
Высокий мужчина в зеленом костюме с блестками протянул руку через прилавок.
— Джим Грили, — представился он. — Компания «Забавные новинки».
Продавец сигар принял протянутую руку и конвульсивно дернулся. Что-то непонятное с писком стало биться в его ладонь, причем довольно болезненно.
Высокий мужчина разразился жизнерадостным смехом.
— Игрушечная пискля. — Он повернул руку ладонью к своему собеседнику, демонстрируя маленькую металлическую штуковину. — Вибрирует при рукопожатии. Прелесть, правда? Одно из наших лучших изделий. Дайте-ка мне четыре тех, что покрепче, которые пара за четвертак. Спасибо.
Он положил на стойку полдоллара и, пряча улыбку, принялся раскуривать сигару, наблюдая за тем, как продавец тщетно пытается оторвать монету от прилавка. Затем Грили со смехом положил на прилавок другую монету — на этот раз самую обыкновенную, — а первую оторвал с помощью специального маленького ножа, прикрепленного к цепочке для часов.
— Новинка, но очень перспективная. Смех — дело хорошее, вы согласны? «Все за шутку!» — таков девиз нашей компании и мой лично. Я торгую новинками.
— Меня не интересует… — начал продавец сигар.
— Да не бойтесь, не пытаюсь я вам ничего всучить, — сказал мужчина. — Я торгую оптом. Просто сам тащусь, демонстрируя наши штучки. Уверяю вас, на них стоит взглянуть.
Он выдул кольцо сигарного дыма и зашагал к конторке отеля.
— Двойной с ванной, — сказал он клерку. — Там должно быть забронировано… Джим Грили. Вещи скоро доставят со станции, а моя жена прибудет чуть позже.
Он достал из кармана авторучку, отвергнув предложенную клерком, и заполнил бланк. Чернила были ярко-голубые, но когда спустя несколько мгновений клерк хотел убрать заполненный бланк, бумага оказалась девственно чистой. Хорошая получилась шутка. Объясняя клерку, в чем дело, и заполняя новую карточку, Грили от души веселился, заодно радуясь удачной рекламе, которую сделал своей компании.
— Оставьте ключ в ящике. Я не буду сейчас подниматься. Где тут у вас телефон?
Он направился к ряду телефонных кабин и набрал номер. Ответил женский голос.
— Это полиция, — с хрипотцой произнес он. — У нас есть сведения, что вы сдаете комнаты преступникам. Это правда?
— Джим! Как я рада, что ты снова в городе!
— Я тоже, лапочка. Надеюсь, берег чист, твоего мужа нет? Постой, не отвечай; ты не сказала бы то, что сказала, если бы он был тут, верно? Когда он вернется?
— В девять, Джим. Ты заедешь за мной до этого? Я оставлю ему записку, что заболела сестра и я останусь у нее.
— Отлично, душечка. На это я и рассчитывал. Так, посмотрим… Сейчас полшестого. Уже лечу.
— Не так скоро, Джим. Мне нужно закончить кое-какие дела, и я не одета. Приезжай, ну… не раньше восьми, но не позже половины девятого.
— Идет, моя прелесть. В восемь. У нас будет уйма времени, и я уже зарегистрировался. Двойной номер.
— Откуда ты знал, что я смогу вырваться?
Грили рассмеялся.
— Если б ты не смогла, я всего лишь набрал бы другой номер из моего маленького черного списка. Ну-ну, не заводись, я просто шучу. Я звоню из отеля, но на самом деле я еще не зарегистрировался. Это тоже шутка. Что я в тебе обожаю, Мари, это чувство юмора: ты в состоянии оценить шутку. Мне может понравиться только тот человек, у кого чувство юмора схоже с моим.
— Тебе может понравиться?
— В смысле, кого я люблю. До изнеможения. А твой муж, Мари? У него есть чувство юмора?
— Чуть-чуть. Сумасшедшее, в некотором смысле. Не такое, как у тебя. Ну что, у вас появились новые модели?
— Есть кое-что. Я тебе покажу. Одна из них — комбинированная камера, которая… короче, сама увидишь. И не беспокойся, душечка. Я помню, ты говорила, что у тебя слабое сердце, но от моих трюков тебе страшно не станет. У меня нет ни малейшего желания пугать тебя, дорогая. Скорее наоборот.
— Ах ты, дурачок! Ладно, Джим, не раньше восьми, идет? Но не позже половины девятого.
— Договорились, ласточка. До встречи.
Он отошел от телефонной кабины, напевая: «Ночь с малышкой ждет меня сегодня», остановился перед зеркалом, поправил броский галстук. Провел ладонью по лицу. Да, нужно побриться; щетина пока не заметна, но уже ощущается. Ну, у него впереди уйма времени.
Он зашагал туда, где сидел мальчишка-посыльный.
— До которого часа ты на службе, сынок?
— До двух тридцати. Я только что заступил.
— Хорошо. Какие тут правила насчет выпивки?
— После девяти нельзя. То есть, конечно, иногда можно, но рискованно. Может, мне раздобыть для вас бутылку заранее?
— Пожалуй. — Грили достал из бумажника банкноты. — Комната шестьсот три. Принеси галлон хлебной водки и пару бутылок содовой. Где-то около девяти я позвоню вниз и скажу, что нам нужен лед, тогда и принесешь. И послушай, я хочу, чтобы ты помог мне с одной маленькой мистификацией. Тут есть клопы или тараканы?
— Чего?
Грили усмехнулся.
— Может, есть, а может, нет, но посмотри на этих искусственных тварей. Хороши, да? — Он достал из кармана коробочку и открыл ее. — Собираюсь подшутить над своей женой, а до ее прихода мне неохота подниматься в номер. Возьми их и выпусти туда, где им самое место, понял? В смысле, отогни покрывало и вытряхни этих красавцев на постель. Чертовски похожи на настоящих, верно? Она наверняка завизжит, когда их увидит. Ты любишь розыгрыши, сынок?
— Конечно.
— Я покажу тебе кое-что забавное, когда принесешь наверх лед. У меня полный чемодан разных штучек. Ну, давай, уж постарайся как следует с этими клопами.
Он подмигнул посыльному, пересек вестибюль и вышел на улицу.
Зайдя в бар, он заказал хлебной водки и стакан воды. Пока бармен наливал, Грили подошел к музыкальному автомату, бросил в него десятицентовую монету и нажал кнопку. Затем вернулся на свое место, насвистывая «Свидание с ангелом». Музыкальный автомат вторил ему, слегка перевирая мелодию.
— Вы выглядите счастливым, — сказал бармен. — Большинство парней приходят сюда, когда их одолевает тревога.
— Никаких тревог, — ответил Грили. — И я стал еще счастливее, найдя в твоем автомате старую песенку, и она точно в жилу. Только вот в ангеле, с которым мне предстоит свидание, есть кое-что и от дьявола, слава тебе Господи. По сути она настоящий чертенок. — Он протянул руку через стойку. — Пожми руку счастливому человеку.
Пискля в его руке запищала, и бармен от неожиданности подскочил.
Грили рассмеялся.
— Выпей со мной, парень, — сказал он, — и не смотри так испуганно. Я обожаю полезные шутки. Торгую ими.
Бармен улыбнулся, правда без особого энтузиазма, и сказал:
— Здорово
у вас получилось. Так и быть, выпью с вами. Только заменю. — Он показал на стакан с водой. — Туда попал волос. — Он вылил воду, положил стакан в грязную посуду и принес другой, из граненого стекла с замысловатым рисунком. 
— Неплохо задумано, — сказал Грили, — но я же сказал, что сам торгую такими вещами и, уж конечно, всегда сумею распознать протекающий стакан. Кроме того, это старая модель. Всего одна дырочка сбоку, и, стоит заткнуть ее пальцем, ничего не потечет. Смотри, вот так. Удачи тебе! — Протекающий стакан больше не протекал. — Ставлю выпивку нам обоим. Мне симпатичен парень, который не только понимает шутки, но и сам не прочь приколоться. — Он засмеялся. — Попытаться приколоться, точнее говоря. Давай, налей нам еще по одной, и я расскажу тебе о некоторых новых штуковинах, которые мы продаем. Есть, например, такая, из искусственной кожи… о, кажется, я прихватил образец с собой.
Он достал из кармана какой-то свернутый трубочкой предмет и положил его на стойку. Предмет тут же сам развернулся. Это оказалась пугающе похожая на настоящее лицо маска.
— У нас их сколько угодно, на все вкусы, есть даже страшно дорогие, резиновые, — продолжал Грили. — Прилегает настолько плотно, что практически держится сама по себе. И, черт возьми, выглядит так реально, что нужно посмотреть не раз и не два, причем с близкого расстояния, чтобы понять, что это не настоящий мистер такой-то. Подойдет для любого костюмированного бала и уж тем более для Хэллоуина.
— Выглядит и вправду очень реально, — сказал бармен.
— Да уж, готов поспорить на твои ботинки. Вот увидишь, скоро войдет в моду. У нас, правда, пока в производстве таких всего несколько штук. Эта модель называется Красавчик Дан. Налей-ка нам еще по одной.
Грили скатал маску и спрятал ее в карман. Музыкальный ящик кончил играть мелодию. Грили сунул в него монету и снова поставил «Свидание с ангелом». На этот раз дождался, пока заиграла музыка, и только потом стал насвистывать, подстраиваясь под звучание автомата.
Вернувшись к стойке, он сказал:
— У меня и впрямь свидание с ангелом. Маленькой такой блондинкой, Мари Райме. Красавица. Лучшая девчонка в городе. Ну, вздрогнули.
На этот раз Грили забыл зажать пальцем дырочку, и яркий галстук окропили влажные пятна. Он посмотрел на них и расхохотался. И заказал выпивку для всех посетителей. Она ему не слишком дорого обошлась, поскольку, кроме него и бармена, в зале сидел лишь один клиент.
Клиент ответил тем же широким жестом, после чего Грили вновь расщедрился. Он показал им два новых трюка с монетами. В одном он балансировал четвертаком на краю стакана, предварительно позволив зрителям внимательно осмотреть и монету, и стакан. Он объяснил бармену, как это было проделано, только после того, как тот тоже оплатил круговую.
Грили покинул таверну после семи. Он был не пьян, но приятно навеселе. Ему было по-настоящему хорошо. Неплохо бы перекусить, подумал он.
Оглянулся вокруг в поисках ресторана — приличного, конечно, — но потом решил, что не стоит. Может, Мари рассчитывает, что он пригласит ее на обед. Лучше тогда и поесть.
И что случится, если он придет чуть пораньше? Он может подождать, может поболтать с ней, пока она будет собираться.
Он поискал взглядом такси, но близко не было ни одной машины. Тогда он быстро пошел пешком, насвистывая «Ночь с малышкой ждет меня сегодня» и жалея, что этой песни не было в музыкальном автомате.
Надвигались сумерки. Он бодро шагал, весело насвистывая. Время еще оставалось, можно было зайти куда-нибудь и добавить, но ему не хотелось. Сейчас он в хорошей форме, а позже они еще выпьют.
В хорошей форме… Ну а побриться, вдруг вспомнил он. Остановился, ощупал лицо. Да уж, побриться явно не мешает. Удача не оставляла его. Буквально пару шагов назад он прошел мимо маленькой ниши в стене, представляющей собой дверь в парикмахерскую. Он вернулся и заглянул внутрь. Там был только парикмахер, ни одного клиента.
Грили хотел войти сразу, но передумал. Усмехаясь, он проскользнул в закуток между этим домом и следующим, достал из кармана маску и натянул ее на лицо. Отличный прикол — посмотреть, как поведет себя парикмахер, когда он в этой маске усядется к нему в кресло. Грили не без труда сдерживал смех, опасаясь, как бы маска не соскользнула с лица.
Он вошел в парикмахерскую, повесил шляпу на вешалку, уселся в кресло и сказал слегка приглушенным маской голосом:
— Побриться, пожалуйста.
Когда парикмахер, стоя рядом с креслом, наклонился поближе и на его физиономии возникло выражение недоверчивого изумления, крупный мужчина в зеленом костюме не в силах был больше сдерживать смех. Он расхохотался, маска соскользнула с лица. Он подхватил ее и показал парикмахеру.
— Чертовски похоже на настоящее, верно? — отсмеявшись, спросил он.
— Да уж, — восхищенно ответил коротышка-парикмахер. — Скажите, где делают такие?
— В моей компании. «Забавные новинки».
— Я, знаете ли, играю в любительских спектаклях, — сказал парикмахер. — Как думаете, можно использовать эти штуки… для комических ролей? Не знаю, есть ли у вас маски с комическим выражением лица?
— Есть, есть. Мы и производим, и продаем — оптом, конечно. Но вы сможете купить их в розницу — здесь, в городе, у «Брахмана и Минтона». Я созвонюсь с ними завтра, и мы пришлем, что вам требуется. М-м-м, а как насчет побрить? У меня свидание с ангелом.
— Конечно, — ответил коротышка. — Значит, «Брахман и Минтон». Мы у них покупаем грим и костюмы. Прекрасно.
Он намочил полотенце под струей горячей воды, отжал его, положил на лицо Грили и взбил в специальной чашке мыльную пену.
Человек в зеленом костюме напевал с закрытым ртом под горячим полотенцем «Свидание с ангелом». Парикмахер убрал полотенце и искусными движениями нанес на лицо пену.
— Да, у меня свидание с ангелом, но сейчас еще слишком рано, — сказал Грили. — Поэтому сделайте мне все по полной программе — массаж и что там еще полагается. Жаль, что сам по себе я не настолько хорош, как в этой маске — это наш Красавчик Дан, между прочим. Так она называется. Да, вам непременно следует посмотреть и другие. Ну, вы их увидите, если через недельку заглянете к «Брахману и Минтону».
— Да, сэр, — откликнулся парикмахер. — Вы сказали — все по полной программе? Включая массаж лица? — Кончив править бритву, он принялся за работу.
— Почему бы и нет? У меня бездна времени. Ночь с малышкой ждет меня сегодня. Та еще штучка, скажу я вам. Светлые волосы, стрижка под пажа, а фигура — просто отпад. Сдает меблированные комнаты неподалеку
отсюда. Эй, у меня возникла идея. Отличная получится шутка! 
— Что?
— Я над ней подшучу. Натяну маску и позвоню в дверь. Вот так красавчик ко мне пожаловал, подумает она. Потом, правда, испытает разочарование, когда я сниму маску и она увидит мою харю, но шутка будет хороша. Спорю, она не слишком разочаруется, когда поймет, что перед ней добрый старина Джим. Да, так я и сделаю. — Он рассмеялся в предвкушении удовольствия и спросил: — А который час?
Может, удастся немного соснуть? С бритьем покончено, а массирующие движения приятно усыпляют.
— Десять минут восьмого.
— Хорошо. Еще полно времени. Я должен оказаться там до девяти. Это когда… Скажите, а маска в самом деле обманула вас, когда я вошел?
— Безусловно, — ответил парикмахер. — Я ничего не подозревал, пока не наклонился к вам близко.
— Отлично. Думаю, Мари Райме тоже обманется, когда я позвоню в ее дверь. Кстати, а как называется эта ваша любительская труппа? Я скажу Брахману, чтобы они придержали несколько экземпляров для вас.
— Просто труппа общественного центра на Лесном проспекте. Меня зовут Дейн. Брахман знает меня. Скажите ему, что мы обязательно возьмем несколько штук.
Горячее полотенце, прохладный крем, массирующие движения пальцев. Мужчина в зеленом костюме с блесками задремал.
— О’кей, мистер, — сказал парикмахер. — Вы в полном порядке. С вас доллар шестьдесят пять. — Он засмеялся. — Я даже натянул на вас маску, когда закончил. Желаю удачи.
Грили сел, посмотрел в зеркало.
— Отлично. — Он поднялся и достал из бумажника два доллара. — Мы в расчете. Доброй ночи.
Он надел шляпу и вышел. Было почти совсем темно. Взглянув на часы, он увидел, что уже половина девятого. То, что надо.
Он снова принялся напевать про себя «Ночь с малышкой ждет меня сегодня». Ему хотелось просвистеть мотив, но мешала маска. Прежде чем подняться по ступеням, он остановился перед домом и огляделся. Посмеиваясь, снял висящую рядом с дверью табличку «СДАЮТСЯ КОМНАТЫ», нажал на кнопку и услышал, как внутри зазвенел звонок.
Спустя несколько мгновений он услышал звук приближающихся шагов. Дверь открылась, Грили слегка поклонился. И сказал, надеясь, что она не узнает голос:
— Вы сдаёте… комнаты, пудьте мюбезны?
Она была хороша, так же хороша, как ему запомнилось с прошлого приезда месяц назад. Поколебавшись, она ответила:
— Ну да, но, боюсь, я не смогу показать вам их сегодня вечером. Я ожидаю друга и сейчас занята.
Он снова поклонился и сказал:
— Что же, бадам. Я еще вернус.
И потом вскинул подбородок. Маска сползла на лоб, и он сдернул ее вместе со шляпой.
Ухмыляясь от уха до уха, он начал говорить… Ну, это не имеет значения, что именно он говорил, поскольку Мари Райме вскрикнула и упала, превратившись в безвольную груду алого шелка, розовой плоти и золотистых волос.
Ошеломленный, Грили уронил вывеску, которую все еще держал в руке, и наклонился над женщиной.
— Мари, дорогая, какого… — начал он, но тут же выпрямился и закрыл дверь.
Потом снова наклонился и, вспомнив, что у нее слабое сердце, приложил руку туда, где оно должно было биться. Должно было, но не билось.
Нужно как можно быстрее убираться отсюда. Имея в Миннеаполисе жену и ребенка, он не мог себе позволить… Да, нужно смываться.
Все еще в шоке, Грили вышел за дверь.
В парикмахерской было темно. Он остановился у двери. Поверхность темного стекла, на которой мерцал отблеск уличных огней, была одновременно и прозрачной, и зеркальной. Глядя на нее, он увидел три вещи.
В стекле, как в зеркале, отразилось его лицо, и оно выглядело… просто жутко. Ярко-зеленое, с тщательно подведенными тенями, делавшими его похожим на лицо ходячего трупа, упыря с запавшими глазами, щеками и голубыми губами. Ярко-зеленое лицо над зеленым костюмом и броским красным галстуком — грим, который опытный в этом деле парикмахер, видимо, наложил, пока клиент дремал…
И записка, пришпиленная к двери парикмахерской с внутренней стороны, написанная на белой бумаге зеленым карандашом:
ЗАКРЫТО
Дейн Райме
Мари Райме, Дейн Райме, тупо подумал Грили. Сквозь стекло, внутри темной парикмахерской, он смутно различил… одетую в белое фигуру коротышки-парикмахера, свисающего с люстры и медленно поворачивающегося — вправо-влево, вправо-влево…

Карикатурист
Cartoonist, 1951
Пер. К. Валери 

(В соавторстве с Майком Рейнольдсом)

В почтовом ящике лежали шесть писем, и Билл Кэрриген, бросив на них опытный взгляд, сразу понял, что ни в одном чека нет. Там были только идеи, посланные теми, кто полагал, будто у них вообще могут быть какие-то мысли. В девяти случаях из десяти это ничего не стоило. 
Билл унес конверты в лачугу, которую гордо именовал «мастерской». Швырнув видавшую виды шляпу на кухонную плиту, он подсел к неустойчивому столику, игравшему двоякую роль. Во-первых, это был кухонный стол, а во-вторых — рисовальная доска. 
Уже давно Биллу ничего не удавалось продать, но сейчас появилось ощущение — он запрещал себе слово «надежда» — что в конвертах найдется стоящая идея. 
Ведь что бы ни говорили, а чудеса все-таки случаются. 
Он вскрыл первое письмо. На сей раз этот тип из Орегона прислал шесть подписей к карикатурам. Условия обычные: если сюжет Биллу понравится, он сделает рисунок; если удастся продать, автор подписей получит обусловленный процент. 
Билл Кэрриген прочел первый сюжет. «Юноша и девушка в лимузине проезжают мимо ресторана. На машине надпись "Пожиратель огня". Через окошко видно, как люди ужинают при свечах. Юноша: "Как мне хочется это съесть!"...».
Билл глубоко вздохнул и перешел к следующей истории. Затем к другой, потом взял еще один конверт... 
Дела не шли. Карикатурист — это вообще не та профессия, которая помогает зарабатывать на жизнь, даже если поселиться в крошечном городке, где все намного дешевле. А как только начнешь скользить вниз, то уже без остановки. Тебя меньше печатают в крупных журналах, и поставщики идей посылают сюжеты другим. 
Остается лишь то, что никому не нужно... 
Последний конверт, тем не менее, заключал в себе нечто интересное. «Сцена происходит на пляже "Шпрунц". Император — гнусное чудовище, говорит окружившим его ученым: "Конечно, это весьма интересная мысль послать корабль на Землю, но ведь это безумие посещать планету, на которой обитают такие безобразные чудовища!"». Билл Кэрриген задумчиво почесал кончик носа. Из этого сюжета определенно должно что-то получиться. 
Рынок научной фантастики переживал очередной бум. 
Достаточно придать чудовищам действительно отталкивающий вид, и смысл идеи о красоте получит определенную пикантность. 
Он схватил карандаш, листок бумаги и лихорадочно принялся рисовать. 
Фантазия безудержно работала... Так, каждому по три головы, в каждую по шесть блестящих глаз, и на чудовищ неприятно будет даже взглянуть... Полдюжины куцых рук... Ги-ги, совсем неплохо... Тело длинное, ноги короткие... У каждого будет по четыре ноги, передние сгибаются в одном направлении, задние — в другом... 
Какие бы сделать им лица? Да лиц вообще не будет, все будет гладким-гладким. И огромный рот посредине груди. 
На заднем плане он нарисовал нечто вроде декорации, окинул взглядом и остался доволен. Может, он и переборщил малость, и главный редактор скажет, что читатель испугается, но, с другой стороны, если сделать чудовища посимпатичнее, соль шутки может пропасть. 
Билл взял конверт и надписал на нем адрес своего лучшего клиента. Уже больше двух месяцев журнал ничего у него не покупал. Может, на этот раз повезет? 
Род Корри, главный редактор, всегда отбирал из его рисунков самые странные. 
Билл Кэрриген почти уже забыл о своих чудовищах, когда шесть недель спустя получил большой пакет, в котором ему возвращали карикатуру со словами: «О'кей! Пришлите мне этот рисунок, выполненный китайской тушью». И подпись — «Р. К.». Наконец-то ему удастся заполнить холодильник! 
Билл быстренько очистил стол от еды, книг и деталей туалета. Рисунок он выполнил очень тщательно, так как единственный способ остаться в числе заказчиков Рода Кори и получать по сто долларов за рисунок — это хорошо работать. Конечно, были другие журналы, где художникам платили еще больше, но Кэрриген был довольно скромного мнения о своих способностях. Конечно, он мог иногда блеснуть, но долго держаться на таком уровне был не в состоянии. Так что все, о чем он мог мечтать, — это постоянно иметь возможность перекусить. 
Через два часа Билл запечатал конверт и бегом отправился на почту. Это были верные деньги. Теперь он сменит карданный вал у своей машины, оплатит хотя бы частично жилье и закроет счет у бакалейщика. 
Чек пришел в тот же день, когда журнал с рисунком появился в киосках. Билл получил деньги, а потом завернул в бар выпить пару рюмок. Ему казалось, что это было просто необходимо. Приобретя некоторую толику оптимизма, он купил бутылку «Метаксы». Конечно, его финансовое положение не позволяло это делать, но, с другой стороны, если хорошенько подумать, когда еще представится случай?! Событие надо праздновать, когда оно происходит. И не позже. 
Придя домой, он открыл бутылку разорительного напитка, выпил две стопки, уселся поудобнее в кресло, возложил ноги в пыльных башмаках на свой универсальный столик и расслабился. Завтра, конечно, он пожалеет о столь глупо растраченных деньгах, но это будет не раньше, чем завтра! 
Кэрриген в очередной раз подносил стаканчик ко рту, но тут рука его замерла на полдороге, глаза полезли из орбит. Кирпичная стена дома вдруг дрогнула, завибрировала и подалась. Отверстие все увеличивалось, пока не стало размером с дверь. 
Билл с упреком посмотрел на бутылку. «Боже! — подумал он .— Я ведь только попробовал!» Его глаза снова недоверчиво повернулись к амбразуре: «Может, это землетрясение?! В противном случае...».
В отверстии появились два непонятных шестируких создания. У каждого было по три головы, и на каждой голове было по шесть глаз, кокетливо спрятанных под тремя парами очков. Четыре ноги и рот посредине туловища дополняли картину. 
— Всемилостивейшие боги! — застонал Билл. 
Каждое из созданий держало в лапах по предмету, внешним видом напоминавшему огнестрельное оружие. 
И это оружие было направлено прямо на Билла Кэрригена. 
— Господа! — сказал Билл. — Я знаю, что это один из самых крепких напитков, но вы же не станете уверять, что два маленьких стаканчика способны дать такой эффект! 
Чудовища посмотрели на него и задрожали, и каждый закрыл от ужаса несколько глаз. 
— Как он гнусен! — сказало страшилище. — По-моему, это самое ужасное существо во всей Солнечной системе. 
— Кто? Я?! — спросил Билл замирающим голосом. 
— Вы. Но не надо бояться. Мы пришли не для того, чтобы причинить зло. Просто отправим на Шпрунц, чтобы Император Вон Вир Третий мог отблагодарить вас по заслугам. 
— Каким образом? 
— Император не сказал. Но это будет весьма достойная награда. Наша задача — представить вас пред высочайшие очи. Оружие мы взяли лишь на тот случай, если вы окажете сопротивление. Оно не убивает — потеряете сознание, и все. 
— Да нет, вы просто не существуете! — заявил Билл решительно. 
— Готовы следовать за нами? 
— Куда? 
— На Шпрунц. 
— А где он расположен? 
— Это пятая планета системы К-14-320-ГМ, в Пространственном Континууме 1745/88 НТ/97608. 
— Прекрасно, а где это по отношению к нам? 
Чудовище махнуло лапой: — Прямо-прямо, как только выйдете из дыры в стене. Вы готовы? 
— Нет! Как меня отблагодарят, хотел бы я знать!? Скажите, это из-за рисунка?! А как вы вообще о нем узнали? 
— Да, причиной действительно был рисунок. Мы хорошо изучили ваш мир и вашу цивилизацию. Она параллельна нашей, но в другом континууме. Мы имеем первоклассных художников, но, увы! — ни одного карикатуриста. Ваш рисунок произвел фурор. Все обитатели Шпрунца необычайно развеселились. Так вы готовы? 
— Нет, — сказал Билл Кэрриген. 
Чудовища подняли оружие и нажали на кнопки. 
— Вы придете в себя, — сказало одно из них, — но не здесь, а в тронном зале. 
Спорить больше было не о чем. У Билла еще хватило времени подумать, что если вести себя прилично, останется шанс вернуться на Землю... 
Комнату он узнал тотчас же. Она целиком соответствовала рисунку. Императора он тоже узнал, и учелых, окружающих Императора, не спутал бы ни с кем. 
Была ли вообще вероятность того, что совершенно случайно ему удалось вообразить чужой мир именно таким, каким тот был в действительности?... Постой-постой, где-то Билл читал, что существует бесчисленное множество Вселенных и пространственно-временных континуумов... Из этого вытекало, что любое существо, которое только способно породить воображение, либо где-то непременно обитает, либо, по крайней мере, имеет отношение к реальной действительности. Билл припомнил, что в тот раз это вызвало у него смех, но сейчас он думал по-другому... 
Чудовище смотрело на него, и неизвестно откуда вдруг раздался голос: 
— Великий и всемогущий Император Вон Вир Третий, Путеводная Звезда для верных, Командор Славы, Источник Света, Властитель Галактик и Любимец Народа. 
Наступило молчание, и Билл решил, что теперь его очередь. 
— Билл Кэрриген, — просто сказал он. 
Император улыбнулся. 
— Я благодарю вас, Билл Кэрриген, что вы дали Нам случай смеяться так, как Мы не смеялись никогда в жизни. Я вызвал вас сюда только для того, чтобы отблагодарить. Я предлагаю вам должность Императорского Карикатуриста. Этого поста раньше не было. Вашим единственным занятием будет изготавливать ежедневно по одному рисунку. 
— Каждый день? Да где я найду столько идей? . 
— Это мы берем на себя. Все наши жители необычайно остроумны. Беда в том, что мы не способны перелагать наши шутки на язык карикатур. Вы будете Величайшим на нашей планете, разумеется, после меня. Быть может, вы станете даже популярнее меня, хотя любить меня будут, естественно, больше. 
— Я? — Билл облизал пересохшие губы. — Не знаю, что и сказать... Вообще-то я хотел вернуться на... А как оплачивается эта должность?.. Может, я смогу немного подработать и вернуться на Землю? 
— Оплата превзойдет ваши ожидания. Будет все, о чем можно мечтать. И вы можете заключить контракт всего на год с правом продлить этот срок на любое число лет, если, конечно, захотите. 
«Гм,-сказал себе Билл. — В таком случае я смогу вернуться на Землю богатым до отвращения». 
— Я советовал бы вам принять предложение, — сказал Император. — Каждый рисунок будет репродуцироваться во всех изданиях планеты, и все авторские права ваши. 
— А сколько журналов? 
— Больше ста тысяч. Их покупают двадцать миллиардов читателей. 
— На таких условиях я могу остаться здесь сроком на один год... Но... 
— Что "но"? 
— Как мне быть? Я ведь понимаю, что с вашей точки зрения безобразен, и мне трудно было бы приспособиться к вашим меркам красоты... Я хочу сказать, что для меня будет невозможно завести друзей... Я имею в виду... 
— В ожидании вашего согласия мы уже приняли необходимые меры еще тогда, когда вы были без сознания. У нас самые лучшие во Вселенной мастера эстетической хирургии. За вашей спиной висит зеркало. Если не трудно, оглянитесь. 
Билл Кэрриген обернулся. И потерял сознание еще раз... 
Биллу достаточно было одной головы, чтобы сосредоточиться на рисунке. Набросков он не делал. Шести глаз хватало, чтобы видеть свою работу под несколькими углами сразу. Его вторая голова размышляла о растущем счете в банке и об огромной и все растущей популярности на планете. Единственное, о чем Билл жалел, так это о том, что невозможно будет перенести на Землю эту популярность. Третья голова разговаривала с Императором, который частенько заходил его навестить. 
— Да, — сказал Император. — Год истекает ровно завтра, но я надеюсь, что нам удастся уговорить вас остаться. На ваших условиях, разумеется. Мы не хотим пользоваться вашим положением, и мастера эстетической хирургии готбвы по первому вашему слову вернуть первоначальный облик. 
Билл Кэрриген улыбался во весь рот, расположенный ровно посредине груди. Как приятно, что тебя так ценят! Он только что опубликовал четвертую коллекцию рисунков, и только на этой планете тираж превысил десять миллионов экземпляров, не считая экспорта на другие планеты системы. Деньги — это пустяк, их у него было столько, что он все равно не смог бы потратить. И как удобно иметь три головы вместо одной! 
Его первая голова оторвала глаза от рисунка, чтобы спросить о чем-то секретаршу. Та увидела ее и потупила все свои глаза. Она была очень красива. Билл ничего ей об этом не говорил, потому что он не был уверен, какое решение примет. 
Его вторая голора подумала о девушке, которую он когда-то знал там, на Земле, и он вздрогнул при одной только мысли о ней — так она была безобразна... 
Одна из голов Императора рассматривала почти законченный рисунок, и рот его кривился от смеха... Да, как чудесно быть признанным. Первая голова Зилла смотрела в упор на Твилл, прекрасную секретаршу, и очаровательная желтоватость лишь подчеркивала соблазнительность молодой девушки. 
— Мой дорогой! — сказала Императору третья голова Билла. — Я подумаю. Да, я еще подумаю!

Семейка Гейзенстаков
The Geezenstacks, 1943
Пер. И. Иванов

Обри Уолтерс вовсе не была странной девочкой, и в этом-то как раз и заключалась странность произошедшего. Обри была вполне обыкновенным ребенком вполне обыкновенных родителей, живших в многоквартирном доме на улице Отиса. Один вечер в неделю родители посвящали бриджу, другой — походу в театр или ночной клуб, а все остальные вечера наслаждались тишиной и уютом домашнего очага.
Обри было девять лет. В таком возрасте женскую половину человечества еще не огорчают ни веснушки, ни тонкие волосики, свисающие жиденькими прядками. Обри довольно сносно училась в недорогой частной школе, куда ее отдали родители. Она легко и охотно заводила себе друзей. Хуже обстояло дело с уроками музыки. Обри весьма скверно играла на трехчетвертной скрипке.[60]
Если говорить о недостатках Обри, то величайшим из них было ее пристрастие засиживаться допоздна. Но в этом нужно винить ее родителей, позволявших девочке сидеть со взрослыми до тех пор, пока она не раззевается и сама не попросится спать. Даже в свои пять-шесть лет Обри редко ложилась раньше десяти. Иногда миссис Уолтерс спохватывалась и насильно укладывала дочь вовремя. Результатов это не давало: Обри не желала засыпать, а лишь ворочалась в постели. Так какой смысл мучить ребенка?
В девятилетием возрасте Обри уже ложилась спать одновременно с родителями, то есть в одиннадцать. Но это по обычным дням. Если же родители играли в бридж или куда-нибудь отправлялись, то девочка, разумеется, ложилась еще позже. Чаще всего родители брали Обри с собой. Ей нравилось везде, куда бы ее ни привели. В театре она не елозила на сиденье, не шаркала ногами, а сидела тихохонько, как мышка. В ночном клубе, пока родители коротали время за одной-двумя порциями коктейля, она с серьезностью девятилетней леди разглядывала сквозь стенки бокала с имбирным пивом и их, и окружающее общество. Шумная атмосфера ночного клуба, музыка и танцы приводили Обри в неописуемый восторг, и она зачарованно смотрела на все это как на волшебную сказку.
Иногда к ним присоединялся и дядя Ричард — брат матери. Они с Обри были добрыми друзьями. Он-то и подарил ей этих кукол.
— Забавная история приключилась со мной сегодня, — рассказывал дядя Ричард. — Иду я себе по площади Роджерса, прохожу мимо Морского центра… Эдит, ты, наверное, помнишь — доктор Хауэрд много лет арендовал там помещение под свой кабинет… И вдруг у меня за спиной что-то шлепается на тротуар. Я обернулся. Смотрю — эта коробка.
«Эта коробка» была белого цвета и размером чуть превосходила обычную обувную коробку. Она была довольно странным образом перевязана серой лентой. Сэм Уолтерс, отец Обри, с любопытством разглядывал находку Ричарда.
— Смотри ты, даже не помялась, — сказал Сэм. — Похоже, упала не с верхних этажей. А она что, именно так и была перевязана?
— Представь себе, да. Правда, мне пришлось немного сдвинуть ленту, чтобы заглянуть внутрь, но потом я опять ее расправил. Вы, верно, подумали, что я сразу же открыл коробку? Разумеется, нет. Я остановился, задрал голову и начал высматривать того, кто мог ее уронить. Я думал, что этот человек непременно должен выглядывать из окна. Но все окна были закрыты. Тогда я поднял коробку. Внутри что-то лежало, причем не слишком тяжелое. И сама коробка, и лента выглядели… словом, мне не показалось, что коробку выбросили намеренно. Короче говоря, я стоял с задранной головой, ждал, но поскольку никто не выглядывал из окон, я немного потряс коробку и…
— Понятно, понятно, — нетерпеливо перебил Ричарда Сэм Уолтерс. — Не надо лишних подробностей. Словом, ты так и не узнал, кто ее уронил, да?
— Да. Тогда я поднялся на четвертый этаж и стал заходить в помещения, расположенные над тем местом, где я подобрал коробку. В каждой комнате кто-нибудь да был, однако все уверяли, что подобную коробку видят впервые. Быть может, подумал я, коробка упала с оконного карниза. Но…
— Дик, а что там внутри? — спросила Эдит Уолтерс.
— Куклы. Целых четыре штуки. Я их принес, чтобы показать Обри. Если ей они понравятся, пусть оставит себе.
Он развязал коробку.
— О-о-о, дядя Ричард, — восторженно протянула Обри. — Да они… они такие миленькие.
— Хм, судя по их наряду, они больше похожи на маленькие манекены, чем на кукол, — сказал Сэм. — Такие игрушки наверняка стоят по нескольку долларов каждая. Ты уверен, что владелец не хватится их?
Ричард пожал плечами.
— Каким образом? Говорю тебе, я прошел по четырем этажам, разыскивая возможного владельца. Но коробка вряд ли упала даже с высоты четвертого этажа; она же целехонька. А когда я ее открыл… Взгляни-ка сам.
Ричард достал одну из кукол и показал Сэму.
— Воск. Они восковые. И ни одна не сломалась. Мне кажется, коробка упала со второго этажа. Но даже если и со второго, все равно странно.
Он вновь пожал плечами.
— Это Гейзенстаки, — объявила Обри.
— Что-что? — переспросил Сэм.
— Я буду называть их Гейзенстаками, — ответила ему дочь. — Вот папа Гейзенстак, вот — мама Гейзенстак, а эта девочка — Обри Гейзенстак. Остался еще один мужчина. Он у нас будет дядя Гейзенстак, потому что он — дядя Обри.
Сэм усмехнулся.
— Это что же, совсем как у нас? Погоди-ка. Если дядя… Гейзенстак приходится братом маме Гейзенстак, как дядя Ричард — твоей маме, у него должна быть другая фамилия.
— Нет, та же самая, — упрямо сказала Обри. — Они все — Гейзенстаки. Папа, ты купишь мне для них дом?
— Кукольный дом? Видишь ли… — хотел возразить Сэм, но тут он встретился взглядом с глазами жены и вспомнил. У Обри на следующей неделе — день рождения, и они с Эдит ломали головы над тем, что бы ей подарить.
— Пока не знаю, — поспешно добавил Сэм. — Но я подумаю об этом.

Родители подарили Обри восхитительный кукольный дом. Правда, в нем был только один этаж, зато выглядел дом как настоящий. Крыша у него снималась, поэтому Обри могла переставлять мебель и перемешать кукол из комнаты в комнату. Дом был удивительно соразмерным с подаренными дядей Ричардом манекенчиками.
Восторгам Обри не было конца. Она забросила все свои прежние игрушки. Девочку целиком поглотила жизнь семьи Гейзенстаков.
Через какое-то время Сэм Уолтерс стал замечать некоторые странности в поведении членов этой семейки. Поначалу он лишь посмеивался над чередой совпадений, но потом эти совпадения начали всерьез тревожить его, и улыбка сменилась откровенным недоумением.
Наконец, не выдержав, Сэм припер Ричарда к стенке. Все четверо только что вернулись из театра.
— Дик, мне надо с тобой поговорить.
— Слушаю, Сэм.
— Я об этих куклах, Дик. Где ты их раздобыл?
Ричард изумленно уставился на него.
— Ты о чем, Сэм? Разве я не рассказывал, откуда они появились?
— Рассказывал. Но, может, ты пошутил или что-нибудь в этом роде? Я хочу сказать, может, ты их купил для Обри и подумал, что мы с Эдит будем возражать против столь дорогого подарка. Вот ты и…
— Уверяю тебя, я их не покупал.
— Но, Дик, эти чертовы куклы не могли упасть из окна и не разбиться. Они же восковые. Слушай, может, кто-то шел за тобой сзади? Или проезжал мимо в машине?
— Говорю тебе, Сэм, на тротуаре не было ни души. И никаких машин. Я и сам ломал над этим голову. Но если бы я вам наврал, неужели я бы стал выдумывать такую заковыристую историю? Я бы сочинил что-нибудь попроще: скажем, нашел на скамейке в парке. Или в кинотеатре, на пустом сиденье. Кстати, а почему эти куклы тебя так волнуют?
— Да вот, просто вспомнил и задумался.
Сэм Уолтерс и дальше продолжал вспоминать и задумываться.
Большинство совпадений касались обыкновенных бытовых пустяков. Как-то однажды Обри сказала:
— Сегодня утром папа Гейзенстак не пошел на работу. Он заболел и лежит в постели.
— Неужели? — удивился Сэм. — И что же случилось с мистером Гейзенстаком?
— Думаю, он съел что-то несвежее и отравился.
На следующее утро, за завтраком, Сэм спросил у дочери:
— И как здоровье мистера Гейзенстака?
— Получше, но врач и сегодня не велел ему идти на работу. Возможно, только завтра.
Назавтра мистер Гейзенстак поправился и пошел на работу. Но почему-то именно в этот день у Сэма Уолтерса после ланча на работе схватило живот. Он вызвал врача и был вынужден два дня проваляться в постели. Такого с ним не случалось уже много лет.
Одни совпадения происходили быстрее, другие — медленнее, и потому нельзя было утверждать: если в семье Гейзенстаков что-то произошло, то ровно через сутки то же самое произойдет в семье Уолтерсов. Иногда временной промежуток был не более часа, а иногда растягивался на целую неделю.
— Сегодня мама Гейзенстак поругалась с папой Гейзенстаком, — объявила Обри.
Сэм изо всех сил старался избежать ссоры с Эдит, но так и не сумел. В тот вечер он вернулся домой позже обычного. Сэму и раньше приходилось задерживаться на работе, и Эдит относилась к этому нормально. Но сегодня жену словно подменили. Спокойные объяснения Сэма лишь подливали масла в огонь. Кончилось тем, что он сам не выдержал и взорвался.

— Дядя Гейзенстак собирается навестить друзей.
Ричард давно никуда не выезжал из города, а тут вдруг объявил, что на следующей неделе отправляется в Нью-Йорк.
— Помните Пита и Эми? — спросил он родителей Обри. — Получил от них письмо. Просят приехать.
— Когда? — едва не зарычал на него Сэм. — Когда ты получил письмо?
— Вчера.
— Значит на прошлой неделе ты еще никуда не… Дик, наверное, я задаю глупый вопрос, но ты ведь даже не думал ехать, правда? Ты кому-нибудь заикался, что собираешься в Нью-Йорк или еще куда?
— Уверяю тебя, у меня и в мыслях не было ехать. Я вообще месяцами не вспоминал про Пита и Эми, пока не получил это письмо. Зовут меня погостить у них недельку.
— Возможно, ты вернешься через три дня, — сказал ему Сэм.
Сэм никак не объяснил своих слов даже потом, когда через три дня Ричард и в самом деле вернулся обратно. Он не хотел выглядеть последним идиотом и утверждать, что заранее знал, сколько времени брат жены прогостит у своих друзей, поскольку дядя Гейзенстак уезжал ровно на три дня.
Сэм Уолтерс стал внимательно наблюдать за дочерью. Естественно, это она выдумывала разные события в жизни Гейзенстаков и заставляла кукольную семейку вести себя подобным образом. Тогда возникал вопрос: обладала ли Обри сверхъестественным чутьем, бессознательно заставляющим ее предсказывать события, которые должны были произойти с ними троими и с Ричардом?
Он не верил в ясновидение. И все же… вдруг Обри — ясновидящая?

— Сегодня миссис Гейзенстак отправляется по магазинам. Она решила купить себе новое пальто.
Все это смахивало на заранее спланированную инсценировку. Услышав слова дочери, Эдит улыбнулась и посмотрела на Сэма.
— Как будто напоминание мне, — сказала она. — Завтра я хотела поехать в центр. Там будет распродажа.
— Но, Эдит, хотя на Америку и не падают бомбы, военные времена есть военные времена. И ты прекрасно можешь обойтись без нового пальто.
Трудно сказать, какую связь усматривал Сэм между покупкой пальто и положением дел на фронтах. Однако он спорил с такой запальчивостью, что даже опоздал на работу. Все приводимые им доводы были нелепыми; новое пальто не угрожало подорвать семейный бюджет. К тому же Эдит целых два года ничего себе не покупала. Сэм боялся назвать истинную причину спора: он не хотел, чтобы жена точь-в-точь подражала поступкам миссис Гейзен… Он не решался произнести такую откровенную нелепицу вслух. Он не решался произнести это даже мысленно.
Эдит все-таки купила себе новое пальто.
Странно, думал Сэм, что больше никто не замечает этих совпадений. Ричард не каждый день бывает у них, а Эдит… Эдит умела, сидя рядом и слушая болтовню дочери, почти ничего не слышать.

— Папа, сегодня Обри Гейзенстак принесла домой табель. По арифметике ей поставили девяносто, по грамматике — восемьдесят,[61] а по…
Через пару дней Сэм позвонил директору школы. Чтобы никто из домашних не подслушал, он зашел на переговорный пункт и позвонил из автомата.
— Мистер Брэдли, позвольте вам задать один вопрос. Скорее всего, он покажется вам… странным, но для меня он очень важен. Возможно ли, чтобы ученики в вашей школе заранее знали, какие оценки им выставят в табель?
Директор, несомненно, удивился его вопросу, но вполне корректно ответил, что подобное невозможно. Даже сами учителя их не знают, пока не выведут средних оценок, а это всегда делается в день выдачи табелей. Так было и вчера: пока у детей длился игровой час, им готовили табели.

— Сэм, ты в последнее время стал неважно выглядеть, — сказал Ричард. — Неприятности на работе? Напрасно волнуешься, сейчас дела потихоньку начинают идти в гору, а уж по поводу твоей фирмы тебе вообще нечего волноваться.
— Понимаешь, Дик, я не то чтобы волнуюсь. То есть… почти не волнуюсь…
Сэму пришлось спешно выворачиваться и придумывать несуществующие, но правдоподобные сложности. Ричард заглотнул наживку и принялся ему доказывать, насколько это все пустяки.
Сэм по-прежнему много думал о Гейзенстаках. Чересчур много. Это еще куда ни шло, будь Сэм человеком легковерным или суеверным. Но он не был ни тем ни другим, и потому каждое новое совпадение било по нему чуть больнее, чем предыдущее.
Эдит и Ричард оба заметили, что с Сэмом что-то творится.
— Дик, в последнее время он стал как-то странно себя вести, — сказала Эдит брату, когда ни Сэма, ни Обри не было дома. — Я начинаю не на шутку тревожиться. Он… Как ты думаешь, может, уговорить его показаться…
— Психиатру? Эх, если бы он нас послушал! Я в этом не уверен. Понимаешь, Эдит, что-то гложет его изнутри. Я пробовал разговорить его, вызвать на откровенность. Какое там, Сэм моментально захлопывался. Вообще-то я и так знаю. Думаю, здесь не обошлось без этих треклятых кукол.
— Кукол? Ты говоришь про кукол, которых ты подарил Обри?
— Да, про этих… Гейзенстаков. Он часто сидит и глазеет на кукольный дом. Я слышал, каким тоном он спрашивал о них у Обри. Он не подыгрывал детской фантазии, а спрашивал вполне серьезно. Мне кажется, у Сэма развилось что-то вроде мании. Его просто заклинило на Гейзенстаках.
— Дик, но ведь это… жутко.
— Попробуем с другого конца, Эдит. По-моему, Обри уже охладела к своим куклам. Скажи, у нее есть сейчас какое-нибудь заветное желание?
— Научиться танцевать. Но ведь она продолжает заниматься на скрипке. Даже не знаю, как она это все потянет.
— Это уже другой вопрос. Если вместо кукол ты пообещаешь ей уроки танцев, она согласится? Я считаю, что кукол надо как можно быстрее убрать из вашей квартиры. Но их нельзя отбирать у Обри силой, поэтому…
— Тогда что мы ей скажем?
— Скажи ей, что дядя Ричард знает одну неимущую семью. Там… ну, допустим, трое маленьких дочерей, у которых вообще нет кукол. Распиши это поярче и поубедительнее. Думаю, Обри согласится.
— Предположим, она согласится. А что мы скажем Сэму? Его-то не проведешь.
— А Сэму ты скажешь, что, по-твоему, Обри уже довольно большая девочка, чтобы возиться с куклами. Можешь сказать, что они разжигают в ней нездоровый интерес и что ее доктор посоветовал удалить кукол из дома.
Обри встретила предложение матери без особого восторга. Она действительно поостыла к Гейзенстакам. Но расстаться с ними? Чем они мешают ей учиться танцевать?
— Обри, ты ведь уже не маленькая. Пойми, дорогая: если мы с папой что-то делаем для тебя, ты ведь тоже должна что-то сделать для других. Ты мечтаешь научиться танцевать. А те девочки из бедной семьи мечтают поиграть с куклами. Но у их родителей нет денег на кукол.
В конце концов спасительная материнская ложь возымела желаемое действие. Обри согласилась отдать кукол. Правда, уроки танцев начинались только через десять дней, и Обри заявила, что раньше этого времени с куклами не расстанется. Мать пыталась спорить, но ничего не добилась.
— Не переживай, Эди, — успокаивал ее брат. — Уж лучше потерпеть десять дней, зато… Вот я о чем подумал. Если Обри не отдаст кукол добровольно, поднимется шум, и Сэм раскроет наш замысел. Ты ведь ничего не сказала ему про «трех бедных малышек»?
— Нет. Может, стоило сказать? Вдруг ему это тоже понравится?
— Сомневаюсь. Мы же не знаем, чем эти куклы так притягивают его. Или чем пугают. Подожди, пока все не случится, тогда и расскажешь. Обри уже почти не смотрит на Гейзенстаков. А вот Сэм вполне может запротестовать и оставить их у вас в квартире. Если же мы поставим его перед свершившимся фактом, ему волей-неволей придется согласиться.
— Ты прав, Дик. Не бойся, Обри ничего ему не разболтает. У нас с ней уговор. Я ей сказала, что уроки танцев — сюрприз для папы, и если она заикнется ему про кукол, все сорвется.
— Какая ты молодчина, Эдит.
Возможно, все пошло бы по-иному, если бы Сэму своевременно рассказали сказку про бедную семью. А возможно, это ничего не изменило бы в ходе событий.
Бедняга Сэм. Ему досталось буквально на следующий же вечер. В гости к Обри пришла ее школьная подруга, и они играли с кукольным домом. Сэм наблюдал за обеими девочками, стараясь не выдавать своего интереса. Эдит была поглощена вязаньем, а Ричард погрузился в газету.
Только Сэм прислушивался к детским разговорам и услышал, как подруга предложила Обри:
— А теперь давай поиграем в похороны. Пусть один из них…
Сэм Уолтерс сдавленно вскрикнул и метнулся в другой конец гостиной, едва не поскользнувшись на паркете.
Тихого семейного вечера как не бывало. Эдит и Ричарду все же удалось соблюсти внешние приличия. Эдит взглянула на часы и сказала, что подруге Обри пора домой. Многозначительно переглянувшись, они с Ричардом вывели девочку в прихожую.
— Ты видел? — прошептала Эдит, когда за маленькой гостьей закрылась дверь.
— Дело дрянь, Эдит. Сдается мне, дальше ждать нельзя. В конце концов, Обри же согласилась их отдать, и…
Сэму по-прежнему было тяжеловато дышать. Обри почти с опаской глядела на отца. Она впервые глядела на него так, и Сэму стало стыдно.
— Прости меня, доченька, — сказал он. — Но обещай мне, что ты никогда не будешь играть ни с одной из своих кукол в похороны. И никогда не будешь играть с ними в опасную болезнь или в несчастный случай. Никогда, слышишь? Обещаешь?
— Конечно, папа. Я сегодня вообще больше не буду с ними играть.
Обри накрыла дом Гейзенстаков крышей и вышла на кухню.
— Я поговорю с Обри наедине и все улажу, — шепнула Ричарду Эдит. — Ты попробуй расшевелить Сэма. Предложи ему куда-нибудь съездить и развеяться. Придумай что-нибудь. Главное, чтобы он согласился.
Сэм по-прежнему смотрел на кукольный дом.
— Что-то мы давно нигде не были, — нарочито веселым тоном произнес Ричард. — Не съездить ли нам проветрить мозги? Как ты насчет этого, Сэм? А то сидим и сидим в четырех стенах. Сколько можно?
Сэм глубоко вздохнул.
— Идет, Дик. Если ты считаешь, что мне стоит проветрить мозги…
Эдит вошла в гостиную вместе с Обри и подмигнула брату.
— Итак, мужчины отправляются на стоянку и берут такси. За это время мы с Обри успеем собраться и будем ждать вас внизу.
Улучив момент, когда Сэм, надевая плащ, повернулся к ним спиной, Ричард вопросительно посмотрел на сестру. Эдит кивнула.
На улице стоял густой туман, скрывавший серой пеленой все, кроме ближайших нескольких ярдов. Сэм сказал, что за такси отправится он один, а Ричард пусть остается у подъезда и ждет Эдит с Обри. Они спустились раньше, чем Сэм нашел машину и вернулся.
— Ты… — начал Ричард.
— Да, Дик. Я собиралась их выбросить, а вместо этого отдала. Так даже лучше. Кто знает, вдруг бы он начал их искать по мусорным бакам?
— Говоришь, отдала? Кому?
— Кино да и только, Дик. Представляешь, открываю я дверь в коридор и вижу какую-то старуху. Одета, как одеваются приходящие уборщицы. Наверное, убирала в одной из соседних квартир. Видок, надо сказать, у нее был довольно ведьменный. Но когда она заметила у меня в руках кукол…
— Кажется, такси подъезжает, — перебил ее Ричард. — Так ты отдала кукол ей?
— Да. Ты бы видел, как она потянулась к ним! Как девчонка. Спрашивает: Отдаете? Мне? Насовсем? Никогда бы не подумала, что старухи могут сходить с ума по куклам. Я засмеялась и сказала: «Да, мэм. Отдаю на…»
Эдит замолчала, увидев силуэт подъехавшего такси.
— Экипаж подан! — крикнул Сэм, открыв дверцу.
Обри первой шмыгнула в такси. За нею туда уселись Эдит и Ричард. Машина тронулась.
Туман стал еще гуще. Из окон такси была видна только его плотная серая стена. Точнее, плотное серое пространство, внезапно и полностью отделившее автомобиль от внешнего мира. Даже ветровое стекло было сплошь серым.
— Как он способен гнать с такой скоростью? — с заметной тревогой в голосе спросил Ричард. — И вообще, Сэм, куда мы едем?
— Черт побери! — хлопнул себя по лбу Сэм. — Я же забыл ей сказать.
— Ей?
— Ну да. Нас везет женщина. Сейчас в городе полно такси, которые водят женщины. Надо ей…
Сэм наклонился и постучал по стеклу перегородки, отделявшей место водителя от салона. Женщина обернулась.
Увидев ее лицо, Эдит пронзительно закричала.

Кошмар со временем
Nightmare in Time, 1961
Пер. Б. Сидюк

Профессор Джонс долгое время работал над теорией времени.
— И сегодня я нашел ключевое уравнение, — сказал он своей дочери как-то утром. — Время это поле. Я создал машину, которая способна управлять этим полем.
Он протянул руку и, нажимая кнопку, сказал:
— Это заставит время идти назад идти время заставит это —
:сказал, кнопку нажимая, и руку протянул он.
— Полем этим управлять способна которая, машину создал я. Поле это время, — утром как-то дочери своей он сказал. — Уравнение ключевое нашел я сегодня и.
Времени теорией над работал время долгое Джонс профессор.